Песнь дурмана

      Все семеро заходим в лес, в желанную после перегретой степи тень. На третий день пути остатки сил покинули Вымя: мы поделили его рюкзак, но он всё равно еле тащится позади. Его футболка висит мокрым мешком, держится на однин только титьках. В шестнадцать лет он пошёл с мамой в военкомат, в двадцать мама повела его на первые пары в универ, какой там стойкости ждать? — Смотри, высосешь всю воду — придётся нам пить из твоих сисек. — Говорит ему Кардинал.       Кардинал привык воевать с любыми формами жизни на своём пути ещё со времен бытности пилотом бомбардировщика, покуда не списали за получением травмы и военными преступлениями. — Я бы попил из сисек готки из Папиных дочек. — Вставил Мопс.       Ишь, смелый, а сам заикается при заказе у красивой официантки. Он сопит и хрипит, как настоящий мопс. Но ножки у него короткие, рычаг усилия маленький, потому тащит огромный груз. Потом я узнал, что он взял с собой утюг. Дал ему за это по башке.       Лошадь идёт легко — тощий, долговязый, шаг за два. У Гудка рубаха расстёгнута до пупка. В космах ползают лосиные мухи. Он облился дезодорантом, но оттого стал пахнуть как памирский баран под духами Том Форд. Я дал им совет укрыться пончо от солнца, но послушали меня только Пломбир, одержимый своей кожей и причёской, и Гудок, который вообще не имеет собственного мнения. Остальные обгорели и теперь облазят белыми лоскутами кожи.       В роще липы и орешника на поляне туристический лагерь: семь палаток на две молодые семьи и большую компанию ребят двадцати или тридцати лет. Хороший возраст. Возраст долгих вечеров, гитары, разговоров за сидром, планов, мечтаний, волнений, глупых поступков, трогательных до трепета песен нестройным хором. Возраст, чтобы влюбляться и разочаровываться, не спать ночами и смотреть в небо, строить безумные планы, чтобы вскоре плакать искренними молодыми слезами. Сегодня чёрный день их молодости.       Каждый из нас съедает по семечку степной датуры, обнаружённой нами день назад в балке у старой конной дороги. Мы бросаем рюкзаки, ссым и срём на палатки и вокруг них. От датуры кипит кровь, нездоровая неконструктивная эйфория. Зажигаем несуразно большой костёр и полностью голыми начинаем танцевать вокруг него. Визжим, воем, ревём. Члены и волосатые яйца болтаются по ветру, пятки бьют о твёрдый грунт. Пламя рвется к небу. Шокированные походники выглядывают из палаток. Это определённо не то мирное лесное утро, что они ждали. Некоторые из них мотают головой, не верят, что это реальность, а не чересчур правдоподобный кошмар. Но это именно что кошмар наяву, и мы — его вестники. — Сырку ль на завтрак не найдётся? — Я руками рву одну из палаток, улыбаюсь.       Там две женщины и две девушки. Бросаю на их медовые свежие тела срезанные терновые веточки, на которые охотник-сорокопут насадил мышей и ящериц. Визг на весь лес. С Лошадью пытаемся вытащить их, оба голые. Он в одном только берете а-ля Томас Шелби. Я в ковбойской шляпе с безумным орлиным пером. Координации от датуры нет, ничего не получается. Вылезают мужчины. Крепких, к счастью, всего трое. Один сразу на выходе получает от меня в таблет. Ломаю нос. Другого волочит куда— то за волосы здоровяк-Гудок. Лапа у него как у медведя. Рядом на игрушечном поводке пасся кролик одного из детей — Лошадь убил его и теперь свежует ножом с холодной сосредоточенностью. Лошадь он такой, сильных боится, слабых прессует, ещё и евгенист по убеждениям. Дети ревут, Мопс блюёт. Пломбир рвёт тенты руками — от дурмана в его чахлом тельце появилась недюжинная сила. Не в этом ли секрет древних берсерков? Вымя добыл чей-то бюстгальтер, прижал к лицу и бегает кругами как беглец из дурки. Гудок гоняет лысого стоя среди лагеря. Орёт. А ведь обещал мне, что теперь на воздержании. Ко мне решительным шагом идёт кудрявый парень в рыжей рубашке. Пытается говорить - будто бы я вменяем. Будто бы я конструктивен. Кудрявый храбрится перед своей пассией, татуированной шатенкой с гитарой. Хочет впечатлить храбростью.       В крысу бью в сплетение, кудрявый падает. Голая шатенка забилась под валун меж кустарника, плачет. Её гитара разлетается в щепки об камни с печальным звоном струн. На великолепные волосы кончили, Кардинал срезал их ножом и бросил в наш неандертальский костёр. Туда же летят палатки, рюкзаки, коврики, всё горит и чадит в снопах искр, как приношение на алтарь ненасытного молоха. Кардинал он такой, вообще не владеет никаким иным способом коммуникации с миром, кроме насилия. Он единственный, кто в своё время пробовал претендовать на мое место, место лидера. Он ударил меня ножом, а я избил его скамьёй и сломал несколько ребер. С тех пор не меня не покушался. Будучи в прошлом пилотом бомбардировщика, он убил авиаударами четыреста человек и сожалел, что не может коллекционировать уши убитых врагов, как один его коллега из сухопутных войск, монгольский наёмник-штурмовик, не умеющий читать. За день до крушения в бою Кардинал нарисовал на самолёте пляшущего Шиву, а когда был сбит ПВО над Пакистаном, то месяц жил в гималайской пещере, питаясь лишаями и насекомыми.       Жарко от датуры, невыносимый жар, тело +40, нет +70, +100. Жажда такая, какую не знавала пустыня Гоби. Во рту как раскалённый песок. Всей толпой залезаем в озерцо, у которого разбита стоянка. Жирные, тощие, атлетичные, сисястые. У Пломбира вся спина в тату. Петушиный знак умело перебит крылатым Беллерофонтом. Мопс горелый — дед по пьяни спалил дом в СНТ. У Гудка башка мятая — огреб арматурой, когда пацаном таскал медь.       Все визжали, орали, скакали в воде как злые лесные черти. Как сатиры из македонских лесов, как кимвры на римских лориках, как тлинкиты в языческом экстазе. Мы бросали друг-друга через бедро, били по ягодицам, хватали за яйца, крутили соски, топили за волосы под водой. Вопли, визг, каскады брызг. Туристы все попрятались за деревьями. Заплаканные, побитые, белые от страха. Они не понимают нас, и, наверное, никогда не поймут. Они ограничены своей гитарой, сидром и романтикой, они не знают мира вне этой золотой клетки, как сытая аквариумная рыбка презирает покрытую шрамами свободы акулу. Мира, где ты ноль, где ты проводящая медь без изоляции, где снята вся скорлупа, где ты берсерк, срывающий зубами любую одёжку с голой реальности. Свобода это ужас, ужас это свобода.       Гудок выполз на берег и лежит, пускает слюни как имбецил. У него и так мозг как у ящерицы, от датуры, наверное, скоро станет растением. Я гоняю палкой недобрые галлюцинации. Мопс-коротышка пробовал бегать за девками-туристками, но упал на четвереньки и стал рыгать. Пломбир хлещет из пруда как пожарный насос, пузо надулось, как у беременной. Кардинал с пакетом из Ашана набивает его всем подряд из имущества туристов. Лошадь залез на старую дикую сливу — мерещится, будто внизу змеи.       Лагерь разгромлен. Кровь кролика, избитые люди, переломанные палатки, кострище. Я обмотался пледом поверх голого тела, как патриций-оратор, некогда талантливый, а ныне поехавший и опустившийся. Наверное, нечто похожее вытворяли пропахшие конями и коноплёй гунны на руинах славных городов, гаркающим наречием пародируя проповедников павших цивилизаций. Я взошёл на камень и стал читать речь: — Вы согрешили, были приговорены и понесли наказание. Ваша вина ужасна, но теперь вы хотя бы встали на путь искупления. Вы посмели, о ужас, посмели играть в радость, в общество, в смысл. Вы создали конструкт! Да есть ли грех под небом страшнее? Над оголённой реальностью дурмана, ножа и пениса вы посмели надстроить ложный идол цивилизации. Вам казалось, что общение со сверстниками в походе, когда кровь кипит от любви, мечты, неясной сладкой тревоги, когда мурашки от гитарных струн и глупые споры как важный узор общего полотна чувств — это и есть реальность. И в этом ваша вина и ваша беда. Это опиумный сон того, кто не хочет немедля снять одежду и броситься с ножом на ближнего своего. О, я бы простил вас, я бы отпустил вам все ваши грехи, если бы вы четвертовали меня и моих ребят, а после сношались бы в крови и поту — ведь тогда бы вы поступили по-честному, как в самом деле хотите, — но гнусное ваше преступление усугубляется тем, что вы подавляете в себе это единственно святое и чистое желание. Запомните же этот радостный день, лучший день вашей доселе кукольной жизни, когда вы впервые соприкоснулись с реальностью, не через морфий подлого Аполлона, а через мучительную честность Диониса. Сегодня Аполлон плачет, сегодня посрамлен Платон, низвержена Афродита Урания, потому что всё это лжецы и архитекторы лжи. Вакх, один только Вакх торжествует.       Отряд уходит. Отряд продолжает путь.       У меня разбита скула. Голова замотана — ударили баллоном с газом на пол-литра. Гудку тоже досталось. У Пломбира под глазами по фонарю — симметрия. Вымя исцарапался весь об тёрн ло крови. Кардинал хромает, допрыгался. Лошадь один без единой ссадины, он всегда поодаль от настоящей драки. Позади оскверненный лагерь, поломанная психика, плач, попытки дозвониться до полиции. Позади испорченный поход. Они понесли наказание за то, что рискнули жить в иллюзии созидания, цивилизации, радости, за то, что оградили себя картонной стеной конструктива от неандертальской истины.       Передаем из рук-в-руки добытую баклаху с пивом — охлаждалась в озере. — КА-АК ЗА ДО-ОНОМ ЗА-А РЕКОЙ! ВО ШИРОКОМ ПО-ОЛЕ! — Голосит Лошадь старинную песню. У Вымя трофейный бюстгальтер заткнут за пояс. Кардинал сонный, отяжелевший, как хищник, напившийся наконец крови.       В кронах тугаев беспокойные птицы. Небо над сарматской степью уже не такое беззаботное. Оно не сулит добра многим туристическим станам на нашем пути. Чёрные, чёрные грозовые тучи ползут следом за нами.