По касательной

      Она так и не поняла.       Эта мысль пришла ему в самый разгар её очередного монолога. Короткого, ироничного, насмешливого — узнаваемый стиль, болезненно точное попадание по всем пунктам. Чок Ён как раз говорила что-то о том, что он слишком много о себе возомнил, а в голове До Ха, словно птица в клетке, продолжала биться одна эта мысль: «Она так и не поняла». Констатация факта, не более.       Он устало привалился к стене. Было бы нечестно обвинять императора в равнодушии — Чок Ён предупредила его обо всём ещё в самом начале их отношений. Но ему тогда показалось, что это просто красивые слова, ведь какая патетика! «Моё сердце сгорело, До Ха. Я никогда не смогу ответить на твои чувства». Это было сказано будто с насмешкой, как бы в шутку, и потому в тот момент воспринималось чем-то незначительным. Да и какая разница — любит или нет? Целует же. Смеётся. И улыбается ему — ему одному! — так, что дыхание перехватывает.       — …Думаешь, можешь меня ревновать? Может, считаешь, что я п-р-и-н-а-д-л-е-ж-у тебе? — ирония пропитала каждый слог, словно чхонхэджу, который они случайно разлили прямо на подушки этим утром. Ирония вообще пропитала всё в их отношениях: объятия, подарки, даже стоны — Чок Ён, наверное, никогда и ничего не делала всерьёз. Никогда не отдавалась этим отношениям — не отдавалась самому До Ха — по-настоящему.       Она стояла напротив и смотрела на него с лёгким прищуром и едва заметной улыбкой, будто участвовала в любопытной пикировке со своим советником, но никак не отчитывала собственного любовника. А он не находил в себе сил даже разозлиться — это было бы несправедливо, ведь император всегда была предельно честна с ним. Она не виновата в том, что ему почему-то казалось, якобы он сможет чувствовать за двоих и его собственной любви хватит им обоим.       Не хватило. Это признание самому себе звучало печально, но, по крайней мере, честно. Наконец-то честно. Наверное, будь он всегда так же искренен с собой, как пряма и открыта в своих чувствах и поступках была Чок Ён, всё закончилось бы куда раньше. Император всегда предельно ясно выражала свои мысли. Жестоко, порой мучительно для тех, к кому были обращены её слова, но зато чётко и понятно. Просто ему самому так хотелось найти в них какой-то намёк, двойное, а то и тройное дно, что все эти надуманные недомолвки и подтексты вновь и вновь врезались в его кожу, будто нити Тхэока. А он продолжал биться в них, словно рыба, пойманная в сети, тем самым лишь раня себя.       — Так и будешь молчать? Неужели ты наконец исчерпал свои бездонные запасы метафор, которые столько лет выуживал из пыльных книжек? Разве ты не собирался в очередной раз рассказать мне о том, что я должна чувствовать? — она скрестила руки на груди и скучающе склонила голову к плечу. Чок Ён не пыталась его задеть: ей это было просто ни к чему. Более того, она даже не задумывалась о том, что её слова могут ранить его. Это просто не приходило ей в голову. — Если честно, за эти столетия я уже изрядно устала от того, что люди считают, будто лучше меня знают, что, когда и к кому я должна испытывать. Но признаюсь тебе по секрету, я пока что не разобралась даже в том, когда это я успела им задолжать. Представляешь?       До Ха смотрел на неё и видел ту же Чок Ён, что и две сотни лет назад, когда она вернулась из своих странствий ради борьбы за престол. Из всех принцев лишь она одна ни капли не изменилась за это время. Он смотрел на неё и понимал, что всё это было зря. Все те слова, которые он старательно подбирал, пытаясь объяснить ей тонкости человеческой души; все те вечера, когда он читал ей вслух, надеясь, что литература и её магия пробудят в ней давно спящие чувства.       «Моё сердце сгорело, До Ха». Чок Ён и впрямь была предельно искренна с ним в тот вечер. Она сама с насмешкой вытряхнула перед ним горстку пепла и угольков, пробормотав, что, мол, вот она, её душа. Бери, коли тебе так приглянулась, но потом не жалуйся, что на вкус горчит. Другой нет и не будет, так что одумайся.       Но До Ха не жалел. Всем своим естеством он тогда жаждал вкусить этой горечи, хотел прикоснуться к шрамам, оставленным пожарами, вдохнуть запах дыма, пропитавший волосы, обжечься жаром, таящимся под самой кожей. Может, остановись он тогда, последуй её совету, отправившись в странствия, через десять, сотню, тысячу лет боль бы притупилась, покрылась морозной коркой и позволила вздохнуть наконец свободно. И тогда, возможно, он бы обрёл покой?..       Однако он выбрал сгореть в том пламени, что сожгло её душу. Думал, что сможет стать таким же, как она, сможет наконец увидеть мир глазами Чок Ён, п-о-н-я-т-ь её. И тогда она наконец перестанет быть одинокой. А может… Если он сам истерзает себя так, как она, то тогда и вовсе сможет понять, как ей помочь?..       Сейчас, долгие годы спустя, все эти мысли казались ему ничтожным детским лепетом. Теперь он доподлинно, от самой Чок Ён, знал, почему она стала такой. Теперь знал он и то, что сколько бы ни пытался, ему никогда не удастся понять её до конца — он всегда будет видеть сквозь призму чувств, в то время как перед её глазами лишь пустота. Просто их души говорят на разных языках и никак не могут услышать друг друга. Так уж сложилось, ничего не поделать.       — До Ха, ты всё молчишь. Прямо как в тот день, когда я попыталась сделать тебе шаг навстречу, а ты отбросил свою накидку так, словно я подала тебе змею, — и снова насмешка. Ни тени тревоги. Он думал, что сможет научить её сопереживать другим, но, наверное, невозможно понять бурю эмоций окружающих, когда внутри тебя самой уже давно лишь штиль. — До Ха, неужто мои слова задели тебя? — он слышал этот вопрос не в первый раз. Поначалу ему казалось, что вот, он наконец смог пробудить в ней ростки эмоций и она волнуется… Исследовательский интерес — вот что это, а не тревога. Наблюдая за людьми, Чок Ён вовсе не стремилась понять, что они испытывают, она скорее развлекалась, вычисляя формулы обиды или гнева. Это был просто очередной способ развеять скуку. Возможно, и сам До Ха уже давно стал лишь одним из таких.       — Нет, Чок Ён, — дрогнувшие веки, чуть изменившийся наклон головы, лукаво приподнявшиеся уголки губ — всё это должно было выдать До Ха интерес, который вызвали его слова в императоре. — Кажется, твои слова больше не ранят меня. Когда-то я обещал научить тебя понимать эмоции людей. Предлагаю тебе последний урок: расскажи мне, что это значит.        — Хм, и что же взамен? — она изобразила тень веселья так же, как до этого — любопытство. За те столетия, что прожила Чок Ён, она научилась копировать мимику людей так тонко, что казалось, будто император и впрямь испытывает что-то. Когда-то, знал До Ха, так и было. Во время испытаний, быть может… Но две сотни лет спустя она лишилась последних признаков человечности. До Ха пытался отрицать это, пытался лгать себе, что не произошло ничего необратимого. Но сегодня он наконец кристально ясно осознал тщетность всех своих стараний.       — Ничего, — его губы изогнулись в едва различимой улыбке.       — Что ж, это мне подходит, — Чок Ён взяла со стола трубку, забытую там после появления в комнате До Ха, и поднесла её к губам. Она неотрывно следила за ним, стараясь разгадать его намерения, а он наблюдал за ней в ответ. Дым тонкой струйкой устремился к потолку вместе с мягким выдохом императора. — Как хорошая ученица, наверное, я должна начать издалека. Объяснить цепочку своих рассуждений, сделать несколько логических выводов и затем отбросить их по одному, придя к единственно верному. Но Нахора всегда говорил, что из меня получился паршивый ученик, — она легко рассмеялась, и в этом смехе До Ха почудилась почти забытая мягкость, с которой раньше Чок Ён всегда вспоминала своего наставника.       Он знал, что Чок Ён уже давно пришла к ответу.       — Твои слова… Они жестоки, До Ха, — император изобразила лёгкую горечь. — И они предают забвению все те клятвы, которые ты шептал мне по ночам. Это, должно быть, трагично. А потому, пожалуй, я даже рада, что из тебя получился плохой учитель. Иначе, думаю, мне было бы ужасно больно произносить это…       Она знала, что сегодня До Ха наконец был честен и с ней, и с собой.       — Твои слова означают, что ты больше не любишь меня.       Узнаваемый стиль, болезненно точное попадание по всем пунктам. Предельный уровень искренности, разделённой пополам.              — Да. Из тебя вышла хорошая ученица, Чок Ён.       Они оба знали, что это — прощание.