Навсегда

Комната была наполнена густым, дурманящим ароматом цветов и пряностей. Маленькая конусовидная баночка с хной стояла на тумбочке, как обещание чего-то нежного и интимного. — Я читал, что это искусство, — Джереми улыбался своей солнечной, открытой улыбкой, перекатывая тюбик в пальцах. — И оно временное. Как будто тайное послание, который знаешь только ты и я, а через пару недель оно исчезнет. Жан, полулежа на кровати, смотрел на него с притворным скепсисом, за которым скрывалось жгучее любопытство. Вся его жизнь была перманентной татуировкой, шрамы, цифры на лице, неизгладимые воспоминания. Временное искусство казалось ему странной, но притягательной метафорой. —Сюрприз, — Джереми подполз ближе, его колено коснулось бедра Жана. — Доверься мне. Жан все же стянул через голову футболку, обнажив грудную клетку, плоский живот, старую сеть шрамов и живую, ровно дышащую кожу. Джереми задержал дыхание, как перед холстом. — Здесь, — он теплой ладонью провел по левой стороне груди Жана, прямо над сердцем. — Это будет твое место. Он выдавил на кожу густую пасту темно-зеленого цвета. Прикосновение было прохладным и влажным. Джереми склонился, и его дыхание стало горячим веером на шее Жана. Кончиком тюбика он начал выводить первый завиток, тонкий, изящный, похожий на папоротник. Жан зажмурился, погружаясь в ощущения. Прохлада хны. Горячее дыхание. Легкий, почти невесомый нажим пальцев Джереми, которые придерживали его за бок, чтобы не дрогнуть. А потом, прикосновение губ. Джереми отрывался от работы, чтобы оставить нежный, влажный поцелуй рядом с только что нарисованной линией. Его язык слегка касался кожи, оставляя легкую прохладу на месте поцелуя. — Чтобы закрепить, — шептал он, и его слова сливались с тихим шорохом их дыхания. Он рисовал цветок, мандалу с лепестками, которые расходились от соска, как лучи. Каждый лепесток сопровождался поцелуем. Джереми целовал его грудь, ключицу, заставляя Жана вздрагивать и мимолётно улыбаться. — Твоя очередь, — голос Жана был низким и хриплым. Он перевернул Джереми на спину, снимая с него футболку одним плавным движением. Его движения были более резкими, требовательными. Он взял тюбик и, не говоря ни слова, начал рисовать на солнечной коже Джереми прямо над диафрагмой. Прямая, уверенная линия, затем другая, складывающиеся в стилизованное изображение собачки быстрый, милый, ассоциируется с джереми, так еще и стоит на полочке. Но его поцелуи были совсем другими. Это не были нежные прикосновения. Это были жадные, будто больше того никогда не видит. Он приникал губами совсем рядом к нарисованной линии, впиваясь в кожу, оставляя красные отметины, которые проступали рядом с темно-зеленым рисунком. Он целовал чувствичную кожу на животе Джереми, заставляя того нервно выдыхать и браться за одеяло. — Жан... — имя сорвалось с губ Джереми как молитва и как протест. Они сползли на пол, на мягкий ковер, забыв о тюбиках, о хне. Рисунки смешивались, размазывались по их телам, создавая абстрактные зеленовато-коричневые узоры на животах, грудях, бедрах. Одежда мешала, ее становилось слишком много. Рубашки полетели в угол, штаны были стянуты с бедер дрожащими, торопливыми руками. Джереми покрывал поцелуями каждую новую полоску обнаженной кожи Жана, а Жан в ответ прижимал его к себе так сильно, словно хотел вдавить эти временные рисунки навсегда, впечатать их в плоть и память. Но искусство оставалось временным. Паста начала осыпаться сухой коростой, смешиваясь с каплями пота и следами их страсти. И когда желание достигло пика, а тела были испещрены смазанными узорами и алыми пятнами от поцелуев, Жан тяжело дышал в его шею: — Душ. Давай в душ Они вошли под мощные струи воды почти одновременно, прислонившись друг к другу. Вода смывала хну, смывала пот, но некоторые рисунки, нанесенные гуще и старательнее, оказались упрямее. Темно-коричневый отпечаток солнышка на животе Джереми и причудливый цветок над сердцем Жана все же проступили на чистой коже, когда они вытерлись. На следующее утро, за завтраком, Джереми поймал на себе взгляд Жана и скользнул пальцами по темному рисунку на своем животе. — Недолговечное искусство, — напомнил он, улыбаясь. Жан протянул руку через стол и положил ладонь на его грудь, точно над тем местом, где под тканью футболки скрывался его собственный, теперь уже невидимый цветок. — пусть это не осталось на коже... но это осталось в моей голове. значит, навечно, да? — сказал он тихо, и его палец провел по коже Джереми, повторяя невидимый узор.