Случайность или дверь в новую жизнь

В виски отдавало тупой, монотонной болью, словно кто-то невидимый методично долбил по одному и тому же месту. Гермиона проснулась от этого ощущения, даже не успев открыть глаза. Первая мысль, мутная и тягучая, как патока: голова. Вторая мысль, резкая и уже тревожная: это не её кровать. ‎Матрас был слишком мягким, проваливающимся, а простыни — холодными, скользким шёлком, а не её привычным, проутюженным хлопком. Воздух пахнет чужими духами — тяжёлыми, с примесью сигаретного дыма, дорогого алкоголя и чего-то ягодного, удушающего, что-то вроде спелой вишни.  "Tom Ford Lost Cherry" ‎ ‎Она медленно, преодолевая сопротивление одеревеневших мышц шеи, повернула голову. ‎ ‎И застыла. ‎ ‎Рядом, разметав по подушке кудрявые, чёрные волосы, спала женщина. Характерный профиль с высокими скулами и острым подбородком был виден даже в полумраке комнаты, затянутой плотными шторами. ‎ ‎Ледяная волна паники смыла остатки сна и похмелья. В памяти вспыхнули обрывки, как киноплёнка с пропущенными кадрами. ‎ ‎*Вчера. Университет. Защита проекта, проваленная из-за Рона, который забыл свою часть работы. Его виновато-упрямое лицо, её сдавленный, дрожащий от ярости голос: «Ты никогда не относишься к чему-либо серьёзно!» Его ответ, обидный и глупый. Громкая ссора в коридоре на глазах у всей группы. Унижение, пожиравшее её изнутри. ‎ ‎Вечер. Пустая квартира. Тишина, которая давила сильнее любого шума. Мысли, которые гонялись по кругу, не находя выхода: она всё всегда тянет одна, её считают занудой, её старания воспринимают как должное. Отчаянное, иррациональное желание сбежать. Сжечь всё дотла. ‎ ‎Клуб. Громкая, давящая музыка. Мигающие огни, выхватывающие из темноты чужие лица. Она, никогда не ходившая одна в такие места, заказала виски. Потом ещё один. Кто-то подошёл, завёл разговор. Голос у неё был низкий, властный, а глаза — насмешливые и живые. Она покупала ей выпивку, её внимание было таким острым, таким токсичным и пьянящим, что Гермиона, опьянённая горем и алкоголем, не смогла сопротивляться. Это было похоже на прыжок с обрыва.* ‎ ‎А потом — провал. Только смутные тени: смех в такси, приглушённый свет лифта, прикосновение холодных пальцев к её горячей коже, тихие стоны и отдалённое воспоминание об оргазме от напористых, умелых пальцев внутри. ‎ ‎И теперь вот это. Чужая, роскошная, мрачная спальня. И эта женщина. ‎ ‎Она была… красивой. Совершенно иной, нежели всё, что знала Гермиона. И в этот момент, в тишине чужой спальни, с гулом в голове и тревогой, сжимающей горло, мир Гермионы Грейндж, всегда такой упорядоченный и предсказуемый, дал трещину, расколовшись на «до» и «после». ‎ ‎Гермиона медленно, затаив дыхание, приподнялась на локте. Шёлковое одеяло соскользнуло с её плеча. Она посмотрела вниз. На ней была только белая over size рубашка, пахнущая дорогими духами, явно не её. Сердце заколотилось где-то в горле, сухо и громко, а в голове только одна мысль: убраться от сюда поскорее. ‎ ‎Каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Она приподнялась с матраса, который с гулким шорохом пытался удержать её, и поставила босые ноги на холодный паркет. Голова закружилась, заставив схватиться за прикроватную тумбу. В глазах поплыли тёмные пятна. ‎ ‎Её взгляд метнулся по комнате, выхватывая детали в полумраке: дорогой костюм, брошенный на кресло, её собственная юбка-карандаш, безнадёжно смятая на полу рядом с чьим-то шёлковым платьем. Туфли. Где её туфли? ‎ ‎Она сделала шаг, и паркет скрипнул. Гермиона замерла, взгляд впился в спину спящей женщины. Та лишь глубже вздохнула, уткнувшись лицом в подушку, но не проснулась. ‎ ‎Действовать нужно было быстро и тихо, как вор. Она на цыпочках прокралась к своей юбке, подняла её дрожащими пальцами. Потом нашла одну туфлю под креслом, вторую — удивительным образом закатившуюся под туалетный столик. Блузку, слава богу, не пришлось искать — она висела на дверной ручке, помятая, но целая. ‎ ‎Одеваться было унизительно. Каждая молния, каждая пуговица казались невыполнимой задачей, пальцы не слушались, будучи ватными. Она не стала надевать колготки, просто скомкала их и сунула в карман юбки. Главное — выбраться. ‎ ‎Последний взгляд на кровать. Женщина не шелохнулась. ‎ ‎Гермиона, прижимая к груди смятый комок своей одежды, выскользнула из спальни в огромную гостиную. Роскошь и холодный порядок встретили её молчаливым укором. Панорамные окна, дизайнерская мебель, стерильная чистота. Это место дышало деньгами и контролем, двумя вещами, которых ей сейчас так не хватало. ‎ ‎Дверь была массивной, с кодовым замком. Паника снова накатила, сжимая горло. Но, к её счастью, замок щёлкнул, стоило лишь повернуть ручку. ‎ ‎«Господи, спасибо.» ‎ ‎Она выскочила в безликий коридор, и тяжелая дверь бесшумно захлопнулась за ней, отсекая тот странный, пьяный кошмар. ‎ ‎Только тут, стоя босиком на холодном кафеле лифтового холла, в чужой белой рубашке пахнущей «Lost Cherry», с комком собственной одежды в руках, она осознала весь сюрреализм происходящего. Она была похожа на беглую любовницу из плохого романа. Из её памяти доносился низкий, насмешливый голос: «Боишься, сладкая?» ‎ ‎Гермиона резко нажала кнопку лифта, сжимая в руке телефон, на экране которого уже горели десятки пропущенных звонков от Рона. ‎ ‎Лифт, плавно и бесшумно уносящий её вниз, казался камерой пыток. Гермиона вжалась в стену, ловя в зеркальных стенах своё отражение — бледное, испуганное лицо, растрёпанные волосы и эта дурацкая, чужая рубашка, свисавшая до бёдер. Она выглядела так, будто её ограбили и вышвырнули на улицу. ‎ ‎Двери разъехались, открыв вид на пустынный, отделанный мрамором вестибюль. Ночной консьерж, элегантный и сонный, бросил на неё беглый, ничего не выражающий взгляд. От этого взгляда, полного равнодушной осведомлённости, ей захотелось провалиться сквозь землю. Она пробежала по скользкому полу, чувствуя, как холодный камень обжигает босые ноги, и выскочила на ночную улицу. ‎ ‎Воздух был прохладным и влажным, пахло дождём и бензином. Город только просыпался, и его редкие звуки — отдалённый гул мусоровоза, скрип тормозов — казались неестественно громкими. Она судорожно вытащила телефон, пальцы дрожали, с трудом попадая по иконке приложения такси. ‎Пять мучительных минут она простояла, прижимаясь к холодной стене, пытаясь казаться невидимкой. Когда у обочины, наконец, притормозил потрёпанный седан с жёлтым огоньком, она чуть не расплакалась от облегчения. ‎ ‎— Улица Беркли, 14, — выдохнула она, плюхаясь на заднее сиденье. ‎ ‎Машина пахла старым табаком, ароматизатором «Хвоя» и тоской. Водитель, немолодой мужчина в потрёпанной кепке, кивнул, не оборачиваясь, и тронулся с места. Гермиона прижалась к окну, глядя в запотевшее стекло. ‎ ‎Но усидеть на месте было невозможно. Нервы заставляли её ёрзать, переминаться на потёртом кожзаме. Каждый стук колес о колодцы, каждый резкий сигнал снаружи заставлял её вздрагивать. В голове снова и снова прокручивались обрывки вчерашнего: насмешливый взгляд, прикосновение холодных пальцев, чувство падения в пропасть. И этот запах — «Lost Cherry», который въелся в её кожу, в волосы и эту чужую рубашку. Он стоял в салоне, как призрак, смешиваясь с запахом дешёвого освежителя. ‎ ‎Она закрыла глаза, пытаясь ухватиться за знакомые образы. За свою уютную студию с книжными полками до потолка, с заварочным чайником на плите, с проутюженным хлопком на кровати. За план на сегодня, который теперь лежал в руинах. Это её гнёздышко, её крепость, куда она сейчас бежала, казалось единственным якорем в рухнувшем мире. ‎ ‎«Всё кончено, — стучало в висках. — Всё сломано». ‎ ‎Машина резко затормозила у светофора, и она инстинктивно вцепилась в сиденье. Ещё несколько минут. Ещё несколько поворотов. И вот он, её дом, обычная кирпичная пятиэтажка. Она сунула водителю купюру, даже не глядя, выпорхнула из машины и почти бегом бросилась к подъезду, не чувствуя под босыми ногами ни асфальта, ни гравия. ‎ ‎Только щёлкнувший за ней замок квартиры отсек внешний мир. Она прислонилась к двери спиной, отчаянно пытаясь отдышаться. Тишина. Знакомая, родная тишина. Но даже здесь, в безопасности, она понимала — трещина, пролегшая в её упорядоченной жизни, уже никуда не денется. ‎ ‎Она действовала на автомате. Первым делом — душ. Горячий, почти обжигающий. Она сбросила с себя комок одежды, и, словно снимая кожу, стянула ту самую белую рубашку. Пахучий шелк прилип к пальцам, и она, сжавшись, швырнула его на стул в углу, как улику с места преступления. ‎ ‎Вода хлестала по коже, смывая запах чужих духов, дорогого табака и греха. Она терла кожу мочалкой до красноты, пытаясь стереть память о прикосновениях, но они въелись глубже, чем запах «Lost Cherry». Под струями воды дрожь наконец начала отпускать, сменяясь ледяной, тошнотворной ясностью. ‎ ‎Завернувшись в старый, потертый, но такой родной халат, она вышла из ванной, чувствуя себя чистой, но не очищенной. Её ждал телефон, лежавший на столе экраном вниз. Он был тяжёлым, как булыжник. ‎ ‎Она медленно перевернула его. Экран вспыхнул, ослепляя десятками уведомлений. ‎ ‎Рон (23:47): Гермиона, я знаю, что накосячил. Прости. ‎Рон (00:15):Ты где? Я звоню, ты не берёшь трубку. ‎Рон (00:38):Я у твоего дома. В свете не горит. Всё в порядке? ‎Рон (01:02):Пожалуйста, просто дай знать, что ты жива. Я начинаю паниковать. ‎Рон (02:17):Я ухожу. Видимо, ты не хочешь со мной разговаривать. Как скажешь. ‎Рон (05:41):Ладно. Я не спал всю ночь. Позвони, когда увидишь. ‎ ‎Последнее сообщение было от получаса назад. Каждое слово — удар молотком по её совести. Его тревога, его вина — всё это было таким настоящим, таким простым и человечным на фоне её сумасшедшей, опьяненной измены. Она представила его — большого, неуклюжего, сидящего на ступеньках у её подъезда и безуспешно названивающего ей в три часа ночи. ‎ ‎Пальцы сжали телефон так, что кости побелели. Что она могла ему написать? «Прости, я была в отчаянии, поэтому пошла в клуб, напилась и переспала с незнакомкой в её роскошной квартире»? ‎ ‎Гермиона отшвырнула телефон, словно это был раскалённый уголь, и он растворился, затерявшись в ткани пододеяльника. Она не могла ответить. Не сейчас, когда её собственная жизнь казалась ей чужой, а в воздухе, не смотря на душистый запах геля для душа, всё ещё витал едва уловимый, насмешливый, резкий аромат спелой вишни. ‎ ‎Она не могла сидеть в четырёх стенах. Тишина студии начала давить, усиливая голос совести, который звучал в такт стуку сердца. Ей нужно было двигаться, нужно было вернуться к рутине, к лекциям, к работе в ресторане, к чему-то знакомому и твёрдому, что могло бы стать опорой. И, как ни ужасно это было, ей нужно было встретиться с Роном. ‎ ‎Одевалась она на автомате: джинсы, простой свитер, кроссовки. Взгляд снова упал на белую рубашку на стуле. Она схватила её, сунула в самый дальний угол шкафа и захлопнула дверцу, словно запирая скелет в чулане. ‎ ‎На улице снова пахло дождём. Её машина, не новая, но верная японская малолитражка, стояла там, где она её оставила вчера утром, до всей этой катастрофы. Садясь за руль, она почувствовала запах мятной жвачки и кофе — свои, родные запахи. ‎ ‎Дорога до университета была размытой картинкой за стеклом. Она цеплялась за руль, стараясь не думать ни о чём, кроме дороги. Но мысли возвращались, как навязчивая мелодия: его сообщения, его голос, полный тревоги. ‎ ‎Она припарковалась и, сделав глубокий вдох, направилась к главному корпусу. И тут же увидела его. ‎ ‎Рон стоял у входа, прислонившись к стене. Он выглядел уставшим, помятым. Увидев её, он резко выпрямился. В его глазах читалось дикое облегчение, тут же сменившееся волной тревоги и недоумения. ‎ ‎— Гермиона! Боже, где ты была? Я с ума сходил! — он быстрыми шагами направился к ней, но остановился в двух шагах, будто наткнувшись на невидимую стену. Его взгляд скользнул по ней, выискивая улики. ‎ ‎Она почувствовала, как кровь отливает от лица. Их отношения нельзя было назвать идеальными, но лгать ему было грязно и низко, но правда была невозможна. ‎ ‎— Я… я не могу сейчас об этом говорить, Рон, — её голос прозвучал хрипло и устало. — Вчера… после нашей ссоры… у меня началась паническая атака. Такая сильная. Я не могла дышать. ‎ ‎Она видела, как его выражение лица смягчилось, уступив место беспокойству. Она знала его слабое место — он не мог оставаться злым, когда кто-то страдал. ‎ ‎— Я просто села в машину и поехала, сама не знала куда. В итоге оказалась у того озера за городом. Просто сидела и смотрела на воду. А телефон… я его в машине забыла, не слышала. Прости. ‎ ‎Она опустила глаза, играя с ремнём своей сумки, изображая стыд и смущение. Это была не полная ложь. Паника действительно была. А ложь о телефоне была единственным хоть сколько-нибудь правдоподобным объяснением. ‎ ‎Рон молчал секунду, переваривая. —Боже, Гермиона… — он наконец прошептал, и в его голосе послышалась боль. — Почему ты не позвонила? Я бы приехал. Я бы… ‎ ‎— Я знаю, — она перебила его, всё ещё не в силах поднять на него взгляд. — Я знаю. Я была не в себе. Просто… давай не будем сейчас. Пожалуйста. ‎ ‎Он колебался, затем кивнул, неловко протянув руку и коснувшись её плеча. Его прикосновение, обычно такое желанное, теперь обожгло, как удар тока. Она едва сдержала вздрагивание. ‎ ‎— Ладно, — тихо сказал он. — Ладно… Главное, что ты в порядке. ‎ ‎Но она видела в его глазах тень сомнения, ту самую трещину, которая теперь пролегла не только в её мире, но и между ними. И она знала, что её «гнёздышко» больше не будет прежним, потому что она принесла в него этот ядовитый секрет, спрятанный в глубине шкафа, под грудой старой одежды.