Наследие полукровки

«Наследие полукровки» 12 глава День тянется, как холодный мёд. Уже второй. Два бесконечно одинаковых дня, полных тишины, притворной вежливости слуг и стражи, чьё присутствие стало таким привычным, что я почти перестал их замечать. Почти. Я лежу на кровати, уставившись в потолок. Бесконечный, равнодушный, белый. Как вся эта жизнь в дворце. Скучно. Слово, которое здесь запрещено. Принцам не бывает скучно, правда? У нас же книги, занятия, визиты, пергаменты, аудиенции. Всё, что угодно. Всё, кроме жизни. Сайрена нет. Его семья уехала куда-то в восточную провинцию — дипломатическая миссия. Он не написал, не прислал даже весточки. Хотя обычно всегда что-то оставлял: цветок, строку с глупым стихом, поддразнивание. А теперь — тишина. Эразма... нет. И это как будто глушит. Он появился, перевернул всё, и исчез. Я не знаю, где он. Никаких птиц. Никаких знаков. Ни ночных стуков, ни солнечных писем, криво нацарапанных. Просто пусто. Я вздыхаю. А Ровариэль? Он хороший. Честно, он правда хороший. Но... он — Ровариэль. Правильный, ровный, как по линейке вычерченный. Даже если он улыбается, даже если смотрит на меня с теплом — в нём нет той искры. Он не побежит со мной по пляжу. Не плюхнется в воду. Не засмеётся до слёз от какой-то дикой, детской глупости. Он всегда старший брат. Слова, приправленные долгом, как заклинанием. С ним... не повеселиться. Не почувствовать себя свободным. Я поворачиваюсь на бок. Подушка пахнет морем. Или это мне кажется? Мне не хватает его. Глупого. Упрямого. Весёлого до невозможности. Эразма. Я закрываю глаза. — Ну что, принц, — будто бы слышу его голос. — Куда сегодня пойдём? Но я никуда не иду. Я просто лежу. И жду. Не знаю чего. Но жду. Я смотрел в потолок до тех пор, пока белизна не начала казаться мне издевательской. Пустая, как и всё, что меня окружает. Гладкая, безупречная, безжизненная. Как будто кричит: «Сиди. Молчи. Принимай всё как есть». Но я не такой. Я не могу больше просто лежать. Два дня — а может, две вечности — я провёл в этом гробу из золота и шёлка. Ни Эразма, ни Сайрена. Ни смысла. Я ел через силу, разговаривал с Ровариэлем только тогда, когда было нужно, а не тогда, когда хотелось. Он пытался — честно пытался говорить со мной. О политике, о грядущем Совете, об обязанностях. А мне казалось, что он всё больше говорит сам с собой. Мой взгляд упал на карту Альвхейма. Она висела у меня в комнате — стилизованная, изящная, с золотыми контурами и цветными метками на главных городах. Но я смотрел не на столицу, не на сияющую Эльверу, где пируют аристократы. Мой взгляд скользнул вниз — к Лоррену. Лоррен. Земли полукровок, низших, забытых. Место, о котором у нас говорят либо с жалостью, либо с презрением. Ни один чистокровный, если он не торговец или чиновник, туда добровольно не пойдёт. И тем более не пойдёт туда принц. Наследник. А я пойду. Не потому, что это приключение. Не потому, что мне хочется бросить вызов отцу или ускользнуть от стражи. Потому что я ничего не знаю. Я не знаю, как живёт остальной Альвхейм. Не знаю, как живут те, кого мы привыкли считать «второсортными». Я слышал о Лоррене на уроках истории, слышал, как политики говорят о реформах, слышал, как в лицее с насмешкой повторяют слово «полукровка» почти как проклятие. Но я не видел. А как я могу когда-нибудь править этим миром, если я даже не понимаю, из чего он состоит? Я надел простую одежду — грубую, тканую вручную. Она кололась, чесалась, была тесной. Именно такой одеждой нас пугали в детстве, чтобы мы вели себя прилично: «Будешь плохо учиться — отправишься в Лоррен, будешь носить вот это». Теперь я надеваю её с уважением. Капюшон скрыл мои волосы и лицо. Одеяние скрыло символы крови и титула. Я стал никем. Я стал обычным. Я вышел через один из потайных коридоров, давно забытых слугами. Он вёл в старый сад, через который можно было пробраться к каретному ряду и, минуя стражу, выскользнуть через ворота вместе с ранними торговцами. И вот я здесь. Лоррен. Он пах гарью и пылью. Не благовониями, не цветами, не ароматами дорогих вин. Он пах реальностью. Я шел по улицам, где каждый второй ребёнок был босым. Где дыры в крышах затыкали тряпками. Где на углу сидел старик с пустыми глазами, которые не ждали милости — потому что давно перестали верить, что её можно дождаться. И никто не смотрел на меня как на принца. Никто не склонялся. Я не был для них значим. Это было… освобождающе. Я видел рынок, где продавались вещи, обшарпанные, но честные. Старый меч, выбитый из формы, но с полированной рукоятью. Я слышал, как женщины громко спорят о цене хлеба, и как юные уличные певцы поют — фальшиво, но с душой. Я проходил мимо и ловил взгляды — недоверчивые, уставшие, изучающие. Меня не узнавали. И впервые за долгое время я чувствовал, что живу. Пока я шёл, внутри меня росло что-то странное. Смесь стыда и гордости. Стыда — за то, что я так долго жил, не зная этого мира. Гордости — за то, что теперь я начинаю понимать. И где-то в глубине… Я надеялся. Что, может быть, Эразм был здесь. Может быть, он знал, что я всё же решусь. Может быть, он тоже когда-то смотрел на всё это, как я — не с высоты, а с земли. Я не знал, найду ли я его. Но знал точно: я найду себя. И это — только начало. *** Я шёл уже, кажется, больше часа. И каждый шаг делал эту землю ближе, а меня — меньше. Здесь всё было не так, как в Эльвере. Воздух другой. Люди другие. Даже тени казались плотнее, будто в них кто-то живёт. Или прячется. Но я шёл — не останавливаясь. Смотрел. Слушал. Пытался понять. На углу я увидел босого мальчика. Он сидел прямо на камне, поджав ноги, с грязными руками, в которых держал не чашу, не шапку, а просто пустоту. Он не говорил ничего. Только смотрел. Я подошёл ближе. Достал из плаща пару золотых монет. Они казались такими... неправильными здесь. Слишком чистыми, слишком громкими — даже блеск от них резал глаза. Я протянул их ребёнку. Он вздрогнул, посмотрел на монеты, потом на меня. Его глаза расширились — не от радости, а от страха. Он не взял. Я опешил. Принц даёт милость — и её боятся? Я аккуратно сам сунул монеты ему в карман и чуть улыбнулся. Он не ответил. Просто смотрел, как будто не верил, что это не ловушка. А у меня внутри сжалось. Так должно быть? Это нормально — бояться помощи? Я пошёл дальше, всё запоминая: дома, вывески, гул улиц. Чтобы потом найти путь обратно. Чтобы не потеряться. Но чем дальше я шёл, тем больше всё сливалось. Улицы становились похожими. Вывески — стёртыми. Углы — одинаковыми. Я остановился. Сердце ударилось о грудную клетку. Где я? Где тот перекрёсток, на котором я свернул? Почему… почему всё так сбивает с толку? Я обернулся — нет, это не та улица. Попробовал вернуться — и вышел в тупик. Потом ещё — и оказался в незнакомом проулке, где даже окна были заколочены. Я осёкся. Холод прошёл по спине. Переулок был узкий, стены — сырые. Пахло плесенью и чем-то гниющим. И тишина. Такая, от которой уши звенят. Я был один. Впервые за долгое время — по-настоящему один. Мой капюшон всё ещё скрывал лицо. Но внутри него билось сердце, которое кричало: "Ты потерян. Ты ошибся. Ты не знал, куда идёшь. И теперь не знаешь, как вернуться." Я начал осматриваться, медленно, шаг за шагом. И тогда в конце переулка я услышал — звук. Чьи-то шаги. Тяжёлые. Уверенные. Я замер, вцепившись в край стены. Кто-то идёт. Кто-то, кто знает этот город лучше, чем я. Но друг ли это? Я затаил дыхание. Я не успел обернуться. Удар — глухой, как выстрел под кожей — врезался мне в спину, впечатал в сырую каменную стену. Воздух вылетел из лёгких, я резко втянул его обратно, но уже позже — когда услышал голос. — А откуда ты тут взялась, принцесса? — тянуто, с насмешкой. Он был молодым, но голос был уже злобным. Пропитанным завистью, глухим раздражением. Я поднял глаза. Их было четверо. Подростки, но уже с каменными взглядами. Из тех, кого жизнь била чаще, чем солнце светило. У одного на лбу свежий шрам. У другого — перетянуты кисти грязной тканью. Третий играл пальцами ножа. — Слишком ты уж чистенький для Лоррена, — заметил один, подходя ближе. — Пахнешь… как королевская хрень. И они рассмеялись. Молча. Я просто смотрел. Глаза в глаза. Не время, не место. Нельзя раскрыться. Один резко рванул капюшон — и он соскользнул с головы. Тишина. Момент. Полсекунды, но они всё изменили. — А ты не просто принцесса, — прошипел один. — Ты… ну ты и правда что ли, благородный? Аристократ?! — Смотри, как волосы блестят! Наверняка маслом эльфийским мажет каждый вечер, — усмехнулся другой. — Дай-ка понюхаю, а вдруг тоже таким стану? Я не ответил. Выпрямился. Поднял подбородок. Я не мог сказать, кто я. Но я знал, кто я. И молчать — значило сдаться. Я посмотрел на них… с тем самым взглядом, который отец оттачивал во мне с детства. Леденящим, прямым. Слова пошли сами — как струя яда, без тени сомнения: — Удивительно, что при такой редкой внешности вы всё же умудрились остаться уродливыми внутри. — Говоришь, пахну как королевская хрень? А ты пахнешь как страх. Спрятанный за дешёвыми угрозами. — Если я принцесса — то вы даже не чернь. Вы... фон. Пыль на улицах, которая поднимается, когда кто-то действительно важный идёт мимо. На секунду они замолчали. Их лица вытянулись. Один сжал кулак. — Что ты сказал?! Но я не остановился. Я уже зашёл слишком далеко. И пусть дрожали колени — язык у меня всегда был оружием. — Вы хотите силы, но не имеете чести. Хотите уважения, но не можете даже говорить без вони дешёвых оскорблений. И если это всё, что у вас есть — то я вас жалею. Удар был быстрым. В живот. Глубоко. Точно. Он выбил из меня воздух. Я согнулся, схватившись за рёбра, сжав зубы, чтобы не застонать. Но не упал. Я просто поднял взгляд. И снова встретился глазами с тем, кто ударил. И сказал тихо, но твёрдо: — Молодец… теперь ты точно будешь помнить этот день. День, когда четырём вассалам не хватило духа для одного. Тишина сгустилась. А затем — сзади, будто откуда-то из глубины улицы, послышался тяжёлый шаг. Кто-то приближался. И вся их бравада — мгновенно дрогнула. Он появился, как буря. Я не сразу понял, что происходит — только увидел, как двое из них вдруг полетели в стороны, будто их сдуло порывом ветра. Камни поскользнулись под их телами, и хриплый вскрик рассёк тишину. Кто-то влетел в драку. Грубое, точное движение. Резкий разворот. И ещё один парень повалился на землю. И только тогда я заметил эту взъерошенную кудрявую макушку, которую мог бы узнать даже во сне. Эразм. Он мельком бросил на меня взгляд, полный немого вопроса и злой заботы: "Ты с ума сошёл, Лаэрт? Что ты здесь делаешь?" Но слов не последовало. Только движение. Он работал, как вихрь. Не элегантно — грубо, улично, с яростью. И всё же — красиво. Слишком красиво, чтобы не замирать, глядя. Я стоял как вкопанный, прижавшись спиной к стене, не в силах оторвать глаз. Они пытались отбиваться, кричали, матерились — но Эразм был другим. Он двигался так, как будто вырос среди этих улиц, знал их ритм, знал, куда бить, чтобы ломалось. Чтобы запоминалось. Один из низших закричал — и из соседнего переулка, как по сигналу, послышались чужие шаги. Ещё. Приближаются. Подмога. Четверо уже не были одни. У них была улица, и она отзывалась. — Твою мать... — выдохнул Эразм, оттолкнув последнего на землю и подхватив меня за руку. Он не сказал больше ни слова. Просто потянул меня за собой. Я поддался. Мы побежали. Сначала узкими каменными проулками, затем выскочили в пыльный двор, перешагнув через разрушенные ящики и разбитую лестницу. Кто-то крикнул за спиной: — Они туда! Лови их! Я не оборачивался. Я слышал только его дыхание рядом, его руку на своей. Тёплую, крепкую. И моё сердце колотилось — не от страха, нет. От чего-то другого. Живого. Настоящего. И вдруг я понял, что никогда не был так жив. Брусчатка под ногами хрустела — то ли из-за скорости, то ли от паники. Мы не бежали — мы летели. Сквозь глухие закоулки Лоррена, где стены будто сжимались, шепча на ухо: «Зря ты сюда пришёл, принц». Рука Эразма сжата крепко — нежно и яростно одновременно. Он тащил меня за собой, точно знал, где поворачивать, где пригнуться, где остановиться на секунду, чтобы дыхание не сбилось. А я... я просто шёл за ним, как за единственным огнём в ночной буре. Позади слышались голоса. Много. — Сюда, я видел! Быстрее! — Тот светлый — точно не местный! — За них награда будет! Я не понимал, как всё вышло так быстро. Ещё минуту назад я стоял у стены, и всё было просто словами. Просто грязью, в которую можно было не поверить. Теперь же — это были лица, ярость, удары, кровь, бегство. И он. Эразм. Мы завернули в глухой двор. Он резко остановился, прижал меня к стене ладонью. Мы оба дышали так тяжело, будто не воздух в груди, а пламя. — Не шевелись.— Прошептал. — Они нас не видят. Пока. Он наклонился ближе. Его локон — мокрый от пота — коснулся моего лба. Я даже не моргнул. Сердце билось не от страха. От чего-то глубже. От признания. Это место, этот Эразм — всё казалось реальнее, чем весь замок вместе с троном и короной. — Ты с ума сошёл, Лаэрт. — прошептал он, но в голосе не было злости. Только... дрожащая искра. — Ты пришёл за мной. — выдохнул я. Он не ответил. Просто посмотрел. Долго. Словно искал в моих глазах подтверждение тому, что видел своими. И тогда я понял: Он боялся. Не за себя. За меня. Вдалеке хлопнула дверь, кто-то кричал. Эразм выругался, схватил меня снова — и мы сорвались с места, как тени. Через пролом в стене, через мостки над сточными каналами, вглубь ночи, вглубь Лоррена. Я больше не чувствовал страха. Только жар. Только бег. Только его руку. Это был не побег. Это было крещение. И я знал — назад я уже не вернусь прежним. Я едва чувствовал ноги. Горло сжалось от рваного дыхания, грудь будто прожигало огнём — но мы бежали до самого конца. И когда, наконец, тишина догнала нас, я рухнул на колени. Мы оторвались. Эразм опёрся о стену, хватая воздух, как будто его могло не хватить. Взгляд бешеный, пальцы дрожат. И вдруг — он резко схватил меня за плечи. — Ты с ума рухнул?! — его голос взорвал тишину, будто пощёчина. — А если бы я не прошёл мимо?! А если бы они… Я смотрел на него. На его лицо, искажённое тревогой. На глаза — полные дикого, злого страха. За меня. И мне стало… смешно. Я не выдержал. Улыбнулся. — Но ты пришёл. — выдохнул я. Он застыл. Не знал, что сказать. Слова запутались где-то между яростью и облегчением. А я просто смотрел на него. На Эразма. Единственного, кто реален, когда всё остальное — только театр. Мне было плевать. Плевать на поздний час, на корону, на стражу, на то, что я был в Лоррене один. Плевать на всё, что «должен» и «нельзя». Потому что вот он — Эразм. И в этом взгляде было всё, что мне было нужно. — Ты ранен? — воскликнул он вдруг, бросаясь ко мне ближе. — Они тебя ударили?! Где? Покажи! Он стал вертеть меня, как ребёнка. Пальцы рывками стягивали край плаща, проверяли мои рёбра. — Стой, чёрт побери, дай посмотреть… И я рассмеялся. Громко. Звонко. По-настоящему. Так, что даже собственное эхо ответило мне где-то в стенах переулка. Я рухнул на траву, не выдержав — просто отдался этому смеху, как будто весь страх и напряжение сорвались с цепи. Эразм уставился на меня, как на безумца. И только тогда, на секунду, его губы дрогнули. Он тоже усмехнулся. Лёжа на траве, смотря в ночное небо, я думал только об одном: если это безумие — то пусть оно длится. Мы лежали в какой-то забытой богам части Лоррена, на сырой земле, среди дикой травы и обломков старых стен. Где-то вдалеке лаяли собаки, кто-то гремел ведром, а у нас тут… тишина. Сбившееся дыхание, редкий шорох, и он — рядом. Эразм. Я всё ещё хихикал, уткнувшись в предплечье, потому что не мог поверить, насколько всё это было безумно. Меня чуть не избили в переулке, за мной гналась толпа, а сейчас я лежу в грязи, весь в пыли, с поцарапанным локтем и, кажется, абсолютно счастлив. — Ну ты и псих, — проворчал Эразм, плюхнувшись рядом. — Кто в здравом уме прётся один сюда, в Лоррен, да ещё в одежде, кричащей «я из замка»? — Я в капюшоне был, между прочим, — хмыкнул я. — Ага, незаметный такой. Принц ночи, лорд блеска и высокомерия. Я застонал, качая головой. — Всё, хватит, — сказал я, — не дави на больное. Мне и так стыдно. Почти. — Почти, — усмехнулся он. — Я ж видел твою рожу, когда ты врал про душ в одежде. Ты же кайфанул с этого. — Может быть, — сказал я, откидываясь на спину. — Ты видел, как один из них чуть не заплакал от моей речи? — Это была не речь, это был ядовитый поток унижений, Лаэрт. Ты оскорбил их деда, их обувь и чью-то мать — в одном предложении. — Ну, надо же уметь пользоваться тем, что есть, — протянул я, глядя в небо. — Меча у меня не было. Остался только язык. — Страшное оружие, — буркнул Эразм, но я слышал, как он смеётся. Тихо. Настояще. Я повернул голову, чтобы взглянуть на него. Он лежал, сцепив руки под головой, смотрел в небо, и на его губах была эта полуулыбка, что появлялась нечасто. Только в моменты, когда он забывал, кто он и где. Только когда он был со мной. — Знаешь, — сказал я, — когда я лежу здесь с тобой, среди грязи, после драки и побега, с царапиной на боку… Я чувствую себя живым. Больше, чем когда надеваю парадную мантию на бал. Он хмыкнул, не глядя на меня. — Так и знал, что ты мазохист. Я рассмеялся снова. Потому что он понимал. И потому что, как бы он ни маскировал это ехидством — он чувствовал так же. — А ты? — спросил я вдруг. — Когда ты чувствуешь себя живым? Он молчал. Несколько секунд. Потом сказал тихо: — Когда кто-то вроде тебя решает сам прийти сюда, в мой мир. И не сжимает нос от вони. И не говорит, что мы жалкие. А просто... остаётся. Я не ответил. Только вытянул руку и положил её рядом с его. Он чуть шевельнул пальцами, и наши ладони едва коснулись. Больше не нужно было слов. Мы просто лежали. В ночи. Среди мира, который давно перестал быть справедливым. Но именно здесь — было по-настоящему. Эразм вдруг резко поднялся с земли, так что я чуть не вскрикнул от неожиданности. Его глаза светились каким-то диким возбуждением, и он резко хлопнул меня по бедру. — Вставай! Вставай, Лаэрт, быстро! — Он почти подпрыгивал на месте. — Ты что, с ума сошёл? — пробормотал я, лениво поднимаясь. — Что, снова за нами бегут? — Нет! — Он рассмеялся. — Я говорил с Грейном. Сердце у меня резко кольнуло, будто кто-то ударил изнутри. Я моргнул. — Ты... что?.. Ты говорил с ним? С Грейном Талосом? — Ага, — гордо кивнул Эразм. — И... он согласился встретиться с тобой. Завтра. Я не мог поверить. Легендарный Грейн Талос, которого у нас в лицее приводили как почти полумифического героя среди полукровок, тот самый, о котором я слышал лишь обрывки и сплетни — согласился? — Ты не шутишь? — Я подошёл ближе, вглядываясь в Эразма, как будто хотел прочесть по его лицу правду. — Шутишь ты обычно, а я — решаю судьбы, — надменно вскинул он подбородок, но потом с серьёзной интонацией добавил: — Но слушай, Лаэрт... это не просто встреча. Я замер. — Грейн... он не фанат чистокровных, — голос Эразма стал более глухим. — И особенно — аристократов. Он видел, как его друзья умирали из-за таких, как твой отец. Из-за системы. Из-за всех нас. Поэтому... если хочешь, чтобы встреча не превратилась в последний разговор — умоляю, веди себя с ним на равных. — Я... — Я сглотнул. — Я понял. Эразм немного смягчился, его плечи чуть опустились. Он подошёл ко мне и положил руки мне на плечи. — Это важно. Даже не из-за меня — а из-за тебя самого. Ты хочешь знать правду? Хочешь понять, как живут те, кто внизу? Вот и начнём с того, кто стоит среди них — и сильнее большинства наверху. Я кивнул. Искренне. Осознанно. Без капли сомнения. — Я готов. Эразм кивнул, уже спокойнее, но всё ещё пристально глядя мне в глаза: — Значит, завтра с утра. Я за тобой зайду. Сможешь? Я притормозил на миг, обдумывая. Завтра — значит, нужно будет солгать. Наверняка Ровариэль снова будет задавать вопросы, а Сайрен, если вдруг появится, заподозрит неладное... Но я же принц, верно? Я и не с таким справлялся. Я выдохнул, коротко кивнув: — Скажу, что решил прокатиться верхом один. На свежем воздухе. Охрана с ума сойдёт, но я... убегу с тобой. Эразм улыбнулся уголками губ — не как обычно насмешливо, а тепло. Почти по-домашнему. — Уже солнце садится, — сказал он, взглянув на небо, где последние багрово-золотые отблески вечернего света умирали за горизонтом. — Пошли, я тебя провожу обратно. Он протянул мне руку. Я ухмыльнулся, но всё же вложил свою ладонь в его, и он легко поднял меня с земли. Земля чуть пружинила под босыми ногами, и я вдруг заметил, как приятно прохладен стал воздух. — И по пути ты мне расскажешь, — продолжил он с прищуром, — что тебя, черт побери, вообще сюда привело, а? Я рассмеялся, не отпуская его руки. — О, это долгая история. Про скуку, идиотские запреты и одно очень самоуверенное лицо с кудрявой макушкой, которое отказывается уходить из моей головы. Эразм покачал головой, усмехаясь: — Не думаю, что это комплимент. Но принимаю. И мы пошли. Бок о бок. Вновь в сторону замка, в сторону лжи, правил и масок — но сейчас... Сейчас я всё ещё чувствовал вкус свободы. Когда мы свернули в узкую, пыльную улочку, я не выдержал — слишком уж давно вертелся вопрос на языке: — Эразм… А ты вообще что там делал? В том районе? Это ведь не твоя часть города. Он на миг отвернулся, будто подбирая слова, а потом пожал плечами: — Вообще-то, направлялся совсем в другую сторону. Хотел зайти к знакомому — он делает потрясающие кольца, ручной работы. Но потом… — он обернулся и посмотрел прямо на меня, — услышал шум. Ну и — ты знаешь. Любопытство, геройство, тяга к проблемам… — Или ко мне? — подкинул я с прищуром, ухмыляясь. — О, это было очевидно? — Эразм расплылся в самодовольной улыбке. — Представь себе: шум, глухие удары, какие-то крики, и тут — ты, весь такой изящный, в дорогом плаще, зажат между четырьмя парнями, как птичка, выпавшая из гнезда. — Птичка? — я возмущённо фыркнул. — Да я почти справился! — Конечно, конечно, — сказал он, широко улыбаясь. — Ты так эффектно принял тот удар в живот, я даже завидовать начал. Подумал — ну всё, у меня конкуренция. — Очень смешно, — я закатил глаза, но не мог не улыбаться. Всё внутри вибрировало от его слов. Легко. Уютно. Почти беззаботно. *** Оставшуюся дорогу мы прошли, как будто были не в Альвхейме, а в каком-то простом, настоящем мире — где никто не знал ни моих титулов, ни его происхождения. Мы шутили, вспоминая, как я выглядел, когда упал в воду на пляже. Он поддевал меня, я колко отвечал. Иногда граница между шуткой и лёгким флиртом стиралась, и тогда мы оба замолкали на полсекунды, прежде чем снова засмеяться. Я не хотел, чтобы этот путь заканчивался. Не потому что боялся возвращения во дворец, а потому что рядом с ним всё становилось другим. — Завтра, значит? — спросил я, когда уже показались башни замка. — Завтра, — повторил он, глядя мне в глаза. И я снова подумал — да хоть вся стража мира пусть ищет меня. Главное, чтобы он нашёл. Я резко остановился, будто наткнулся грудью на стену. Мозг, всё ещё опьянённый смехом, внезапно осознал реальность: — Подожди. Стоп. Эразм сделал пару шагов вперёд по инерции, потом обернулся с вопросом в глазах: — Что? Что такое? Я выдохнул, развёл руки в стороны: — Посмотри на меня. Просто взгляни. Плащ сдернут, рубаха мятая, волосы — как после урагана. Да у меня на лице, наверное, до сих пор отпечаток кирпичной стены! Эразм скосил взгляд и усмехнулся: — Ну… немного хаос, да. Но ты всё равно… привлекательный хаос. — Не смеши меня, — проворчал я, прикрывая лицо рукой. — Если я так приду ещё раз... Если Ровариэль меня увидит в таком виде... Ему даже не нужно будет поднимать голос. Он просто посмотрит. Вот так. — Я сымитировал мрачное, разочарованное выражение брата. — И всё. Я труп. Или, хуже того — лекция на два часа о “бремени наследника”. Эразм покачал головой, едва сдерживая смешок: — Ну, звучит как-то... по-королевски трагично. — Мне не до смеха, — буркнул я и потёр лоб. — Каждый раз я возвращаюсь в таком виде, и каждый раз чуть не раскрываюсь. Это не просто шалость, Эразм. Это… опасно. И тупо. Эразм на секунду замолчал. Я заметил, как он смотрит на меня — чуть мягче, чем обычно. Будто пытался подобрать слова, прежде чем сорваться в очередную шутку. Но не сорвался. — Ладно, — сказал он. — Что делаем? Я посмотрел на него — на его растрёпанные кудри, потёртую куртку, этот вечный огонёк вызова в глазах. И вдруг мысль пришла сама собой: — Есть у тебя плащ запасной? Эразм усмехнулся: — Думаешь, я таскаю с собой запасной гардероб для случайных принцев? — Нет. Думаю, ты сейчас его добудешь. Нам нужно придумать, как выдать меня за “только что вернувшегося с верховой прогулки”. Он хмыкнул, склонив голову: — Хм… Значит, миссия “спасти задницу принца” официально началась? — Ты даже не представляешь, насколько официально, — сказал я, уже улыбаясь. — Помоги мне... и, быть может, в следующий раз я сам спасу твою. Он ухмыльнулся: — Договорились. Только не забудь — я уже дважды спасал твою. Начинай догонять. Эразм задумчиво провёл рукой по подбородку, делая вид, будто всерьёз обдумывает стратегию великой тайной операции. — Значит, нужна “верховая прогулка”, мокрый, уставший, но благородный. — Он обвёл меня взглядом. — Хм. Надо тебе запаха коня добавить, наверное. И немного пыли. Хотя, стоп, у тебя же уже лицо побито — это плюс. Натуральность. — Спасибо, — скривился я. — Очень вдохновляет. Он хмыкнул, снял свой собственный плащ, вывернул его наизнанку — теперь он выглядел как старая походная накидка, не слишком броская. — Надень это. Мой запах сильнее перебьёт твой. Никто не поверит, что ты гулял один. — О, прекрасно. — Я накинул плащ. Он был тёплым. И пах Эразмом. Травами, морем и чем-то непонятно-тёплым, домашним. Это даже немного сбило с толку. — Надеюсь, я теперь выгляжу так, будто возвращаюсь с весёлой верховой прогулки, а не как сбежавший из притона. — Ты выглядишь… интригующе, — заметил Эразм, явно наслаждаясь этим зрелищем. — Но давай ещё немного реализма. Он подошёл, встряхнул мне волосы, растрепав ещё сильнее, потом взял горсть земли с края дороги и осторожно мазнул по сапогам и подолу. — Эй! — я выругался. — Это были дорогие сапоги, между прочим! — Теперь они выглядят как настоящие аристократические сапоги, испачканные на настоящем аристократическом маршруте. — Он подмигнул. — Почти поверил. — А если Ровариэль всё равно почует неладное? Эразм вдруг замолчал. Посмотрел на меня серьёзно. Почти… бережно. — Тогда не ври ему, Лаэрт. Но и не говори всей правды. Скажи, что тебе нужно было что-то понять. Что ты смотрел на мир по-другому. Пусть думает, что ты — не просто мальчишка, сбежавший за приключением. А наследник, который начал видеть дальше стен дворца. Я не ожидал от него такой речи. И она, будь она проклята, попала прямо в сердце. Я кивнул. Медленно. Впервые чувствуя, что моё решение покинуть этот замок было чем-то большим, чем прихотью. — Пошли, — сказал я, делая шаг вперёд. — Пока солнце окончательно не взошло. И пока Ровариэль не начал высылать отряды в поисках. — А он бы выслал? — с усмешкой спросил Эразм. Я чуть не улыбнулся: — Не сомневайся. Причём лично возглавил бы. *** Когда мы добрались до внешнего кольца замка, Эразм остановился в тени старого дерева. Он не стал идти дальше. Только посмотрел мне в глаза и легко дотронулся до плеча: — Завтра. Утро. Я приду. А ты, принц, будь готов. Я кивнул. Потом оглянулся — и прежде чем нырнуть в свой тайный вход, задержался на пару секунд. Он всё ещё стоял в тени. Кудри мягко качались на ветру. Глаза — светились. Я прошептал едва слышно: — Спасибо, Эразм. Он улыбнулся. Чуть грустно, чуть хитро. И исчез в темноте. А я, прижавшись к стене, побрёл в сторону своих покоев, надеясь, что хоть раз проскользну незамеченным… И втайне зная — неважно. Потому что всё это стояло того. Проходя через главный двор, я почти не моргнул, когда стражи, выстроенные у ворот, синхронно опустили головы. Этот жест был для них обыденным — ритуал, как дыхание. А для меня напоминание, кто я. Кто должен быть. Я шёл уверенно, с прямой спиной, но внутри, признаться, сердце билось чуть быстрее. Пыль от моих сапог ещё не высохла. Плащ пах дорогой. И пусть на мне был покой — внутри бурлило послевкусие ночной свободы. Проходя мимо столовой, я краем глаза заметил Салию — нашу повариху. Она встряхивала скатерть, но взгляд её был точен, как стрела. Когда я почти прошёл, она громко, будто между прочим, бросила: — Господин Ровариэль интересовался, где принц ходит. Сказал — проведайте его. Немедленно. Я остановился. На секунду. Но не обернулся. — Благодарю, Салия, — сказал я спокойно, не давая голосу дрогнуть. — Уже иду. Она ничего не ответила, но я чувствовал её заботливую улыбку мне в спину. Шагая по коридору к покоям Ровариэля, я словно чувствовал, как стены становятся всё выше, потолок ниже, а воздух — тяжелей. Мой брат. Старший. Вечно прямой, как древний меч Альвхейма. С ним нельзя играть. Он всегда видит насквозь. Даже тогда, когда не хочет. Я подошёл к высоким дубовым дверям. Постучал дважды. — Входи. Голос — ровный. Точный. Как часы. Я вошёл. Внутри было полутемно, только окна отбрасывали жёлтое послеполуденное золото на его фигуру. Он стоял у стола, листая какие-то свитки, но сразу оторвался и повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержался на плаще, на грязных сапогах, на слегка растрёпанных волосах. — Верховая прогулка, да? — тихо сказал он. — Или я должен угадать? Я молчал секунду. А потом сделал шаг вперёд и сказал: — Я был в Лоррене. Бровь Ровариэля приподнялась едва заметно. Он молчал. А потом, тихо, почти беззвучно закрыл перед собой свиток. — Почему? — Потому что мне нужно знать, как живёт народ, которым мне предстоит править. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Мне нужно видеть их не через отчёты. А через глаза. Пыль. Жажду. Страх. Молчание затянулось. Он не сводил с меня взгляда. Его лицо ничего не выражало, но я знал — внутри буря. Наконец он прошёлся мимо, встал рядом с окном, глядя наружу. — И тебя никто не сопровождал? — Нет. Сам ушёл. Сам вернулся. — Я замер. — Но не один. Мне повезло. Встречный спас. Он обернулся. Медленно. Очень медленно. — Кто? — Эразм. Ровариэль наклонил голову. В глазах мелькнул интерес, но не удивление. Он что-то знал. Конечно знал. — Снова он. Я ждал. Боялся услышать приказ. Или угрозу. Или, хуже, разочарование. Но Ровариэль просто кивнул. Один раз. — Прими ванну, Лаэрт. А потом — в библиотеку. Жду тебя через час. У нас будет серьёзный разговор. Он отвернулся к окну, как будто отпустил меня. На время. Я поклонился и вышел. Сердце всё ещё било тревогу — но где-то в глубине... я чувствовал уважение. Ему было не всё равно. Он не кричал. Он не отчитывал. Он ждал объяснений. А это уже — шаг навстречу. Я вышел из его покоев с чувствами, которые не мог разобрать. Страх и облегчение, упрямство и странная гордость — они все смешались, как краски на мокром полотне. Он мог наказать, мог запереть, мог — как всегда — подавить меня суровым взглядом и речью, похожей на приговор. Но он просто… посмотрел. А это пугало даже больше. Я добрался до своих покоев, быстро снял плащ, скинул одежду и вошёл в ванную. Теплая вода обволакивала тело, но не могла смыть напряжение. Я закрыл глаза, откинул голову на край купели и выдохнул. Где-то в темноте под векой я всё ещё слышал, как один из тех подонков смеялся мне в лицо. Как кулак вошёл в живот. Как Эразм, как буря, ворвался, отбросил, отбил, схватил, спас. Может, я и сам справился бы. Может. Но… когда тебя спасает друг — ты не должен отказываться от этого. Даже если ты принц. --- Через сорок минут, уже переодетый и высушенный, я вошёл в библиотеку. Там пахло кожаными переплётами, воском и древесным дымом. Ровариэль стоял у стола, опершись обеими руками, будто карта перед ним требовала решения войны. Он не поднял голову, когда я вошёл. Но заговорил сразу: — Ты вернулся несломленным. Уже хорошо. Я молчал. Он продолжил: — Ты хочешь знать народ? Познать низших, полукровок, улицы, боль — это храбро. Но храбрость — безумие, если за ней не следует рассудок. Я сделал шаг вперёд: — Я не хочу быть принцем, который только сидит на троне. Я хочу быть тем, кто знает, ради чего он сидит там. И ради кого. Ровариэль поднял взгляд. Его глаза были серые, как утренний лед. — Тогда начнём. — Что? — Уроки. Настоящие. С завтрашнего дня ты будешь изучать внутреннюю политику, экономику приграничья, отчёты советников. И всё это — параллельно с тем, как ты разгуливаешь по переулкам и играешь в героя. Если уж ты решил быть "правителем", ты получишь и корону, и её вес. Я чуть не улыбнулся. Это был вызов. Но не отвержение. — И ещё, Лаэрт, — добавил он тише. — Если ты ещё раз уйдёшь в Лоррен один, не сказав никому - не мне, не Ксавье. — я сам найду тебя. И ты забудешь, что такое свобода. Ты понял? — Да, брат. Он кивнул. — Свободен. Я никогда не видел его таким. Ровариэль. Мой старший брат, светлый, мягкий, всегда готовый выслушать, приободрить, рассказать, как отец в юности пугал стражу или как Вольтер однажды упал с лошади прямо на ужин перед послами. Он всегда был... другом, а не надзирателем. Но с того дня, как отец и Вольтер уехали, что-то в нём переменилось. Нет, он не стал жестоким. Не повысил голос. Не заковал меня в цепи. Он остался тем же внешне: тот же добрый взгляд, те же ласковые слова — но за ними теперь пряталась железная хватка. Стальная воля, которую я раньше не замечал. Или не хотел замечать. Он заменил Вольтера. И хуже того — делал это безупречно. Я ведь думал, что с их отъездом наступит свобода. Что я буду просыпаться, когда захочу. Уйду, куда пожелаю. Сбегу к Эразму хоть каждый вечер. Но нет. Ровариэль поставил стражу. Он организовал распорядок. Он начал читать мои учебные отчёты. Он стал везде. И я не понимал, когда он стал таким. И почему. Сегодня, глядя в его глаза, когда он спокойно говорил про политику, Лоррен, мои обязанности, я вдруг осознал одну пугающую вещь — он не просто исполняет приказы отца. Он всерьёз решил быть моим наставником. Он готовит меня. А я не был готов к тому, что это будет не холодный, суровый отец, а тот, кого я считал своим союзником. Он стал моим зеркалом. И мне это не нравилось. Покидая библиотеку, я почти чувствовал, как с меня спадает оболочка наивного юнца. И остаётся кто-то, кто должен будет выжить... в его ожиданиях. в этом мире. На троне. Я останавился у двери. Не знаю почему — просто… не мог сделать этот последний шаг, чтобы выйти. Я оглянулся. Ровариэль стоял у окна, спиной ко мне, и, будто почувствовав мой взгляд, обернулся. Мы встретились глазами. Ни слова. Только молчание между двумя братьями, и в этом молчании было больше, чем во всей нашей беседе до этого. И вдруг он опустил плечи. Словно сдулся. Словно устал быть тем, кем стал. Он провёл рукой по лицу, тяжело выдохнул и, почти с отчаянием в голосе, прошептал: — Думаешь, мне приятно разговаривать с тобой в таком тоне?.. Я сглотнул. Сердце будто сжалось. Он выглядел... уязвимым. Настоящим. Не тем, кто ставит стражу или читает нравоучения. А тем, кто когда-то держал меня на плечах, пряча яблоки от повара. Тем, кто стоял за меня перед Вольтером. Тем, кто знал, когда я врал, но не сдавал. Я не знал, что сказать. И, может, не надо было. Я просто кивнул — еле заметно, почти про себя. Потом развернулся и вышел. Но его голос, тихий и искренний, остался у меня в голове: "Думаешь, мне приятно..." Может, мы оба просто учимся быть взрослыми. Только разными путями. *** Я уже лежал в кровати, глядя в пустоту потолка, когда раздался стук в дверь. Глухо. Осторожно. — Войдите, — бросил я неохотно, не шевелясь. Дверь приоткрылась, и в проём шагнул Ксавье — мой слуга. Он был молодой, едва ли старше меня, но в его глазах всё ещё жила эта трепетная преданность, которую выжимают годами обучения в королевском доме. Я прищурился, уловив его обеспокоенное выражение. — Что? — резко, раздражённо, — что теперь? Он вздрогнул, склонил голову. — Ваше Высочество… вы не поужинали. Я не сразу ответил. Просто лежал, уставший. Не от тела — от всего. От разговоров. От попыток. От того, что всё и все ожидают от меня "быть" кем-то, кого я сам едва узнаю в зеркале. Но выражение на лице Ксавье… в нём не было строгости, не было присяжной службы. Он действительно волновался. Я вздохнул и медленно сел, потерев лицо ладонью. — Я не голоден, Ксавье… — сказал я тише. — Но… спасибо, что напомнил. Он поднял взгляд — удивлённый, даже немного смущённый. Наверное, не привык к тому, что я благодарю. — Принести чего-нибудь? — почти шёпотом спросил он. — Теплый чай, может? Я кивнул. — Чай… будет хорошо. Он чуть поклонился и поспешил уйти. А я остался сидеть на краю кровати, чувствуя, как тишина вновь сжимает комнату. В ней не было Эразма, не было Ровариэля, не было шума улиц Лоррена. Только я. Только ожидание. И лёгкий запах моря на моей коже, напоминание о той свободе, что длилась одну ночь. Я лёг, устало откинувшись на подушки. Скинул с себя всю одежду — она тянула, как груз, словно впитала в себя и пыль улиц Лоррена, и чужие взгляды, и страх, и азарт. Остался только в тонкой сорочке, той самой, что я обычно ношу под синий жилет на официальных приёмах. Ткань слегка липла к коже — напоминание о морской воде и беспечности, в которой я провёл ночь. Я потянулся, зевнул и повернул голову. Плащ. Плащ Эразма лежал на кресле, как будто он всё ещё был здесь, как будто след его дерзкой энергии остался в комнате. Я смотрел на него, будто он был живой. Спустя несколько минут дверь вновь приоткрылась. Ксавье вошёл на цыпочках, в руках — поднос с чашкой чая. Он поставил её на столик у кровати, стараясь не шуметь. Я лениво кивнул, даже не поднимаясь. Указал пальцем в сторону кресла. — Плащ. В прачечную, — пробормотал я, устало. — Пусть вымоют до завтра. Ксавье чуть склонился: — Слушаюсь, Ваше Высочество. Он аккуратно забрал плащ, держал его почти с благоговением, будто это был предмет реликвии, не просто одежда. И прежде чем выйти, он ещё раз взглянул на меня, будто хотел что-то сказать, но передумал. Закрыл за собой дверь. Комната снова погрузилась в тишину. Я потянулся к чашке, отпил горячий чай. Горечь на языке. Тепло в груди. Но неуютно было всё равно. Только плащ Эразма — даже без него — всё ещё казался частью этой комнаты. И, чёрт возьми, частью меня. Остался последний день. Завтра. Один-единственный день между свободой и тем, что опять сомкнёт надо мной свои золотые оковы. А потом — всё. Снова лицей. Снова отец с его ледяным взглядом и словами, от которых даже стены стынут. Снова Вольтер, с его уроками, приказами, высокими стандартами, от которых не спрятаться. Снова эти бесконечные разговоры о чести, о статусе, о долге. Я лежал в кровати, в одной тонкой сорочке, и в груди начало тянуть тяжело. Как будто кто-то сжал сердце ладонью. Не больно — нет. Но тревожно. Горько. Ощущение приближающейся клетки. Я думал, как пройдут эти дни. Как вновь придётся натянуть маску. Ровно держать спину. Отвечать "да, отец" и "конечно, учитель", когда внутри всё будет хотеть выть. Всё моё естество сейчас протестовало. Я вспоминал, как дул ветер с моря. Как мы смеялись с Эразмом, шли по улицам Лоррена, и мне было плевать — впервые в жизни по-настоящему плевать — кто я такой. Меня никто не узнавал. Меня не судили. Меня не взвешивали на весах достоинства. И именно тогда, в этой полной грязи и боли части Альвхейма, я чувствовал себя живым. Настоящим. Завтра… Завтра последний день моего настоящего. Потом я снова стану тем, кем меня сделали. Но только до следующего побега. Только до следующей искры. Я не сдамся. Никогда. *** На следующее утро меня разбудил пронзительный свет солнца. Оно било прямо в глаза, словно решило, что я недостаточно выспался за всю свою жизнь. Я зажмурился, отмахнулся, но потом вдруг резко подскочил. — Который час?! — в панике выкрикнул я. — Мне же нужно было собираться! Я не опаздываю?! Чёрт, может, я проспал?! Я был уже готов метаться по покоям, пока не услышал знакомый, лениво-забавный голос откуда-то сбоку: — Не волнуйся, ты ещё успеваешь. Я обернулся и, конечно, — Эразм. Он опять пробрался ко мне, как ни в чём не бывало, и теперь с видом важного исследователя разглядывал мою книжную полку. — Не делай вид, что умеешь читать, — буркнул я, ухмыляясь и при этом поправляя волосы рукой. Эразм обернулся, притворно возмущённый: — Вообще-то, я обучен грамоте! — сказал он, сложив руки на груди, будто защищая своё достоинство перед судом высших магистров. — Читать по слогам? — парировал я, поднимая одну бровь. — "Ма-ма мы-ла ра-му"? Он фыркнул, но в глазах у него вспыхнули искры — он едва сдерживал смех. Я знал этот взгляд. Он вот-вот пустит в ход какую-нибудь дурацкую, но гениально язвительную реплику, и я снова буду валяться от смеха на полу, забыв про все титулы, тревоги и статус наследника. Эразм прищурился, провёл пальцем по корешку одной из книг — старый том с серебристым тиснением — и с невинной интонацией, пародируя надменный тон преподавателя лицея, отчеканил: — «Истинный добродетелью обладает не тот, кто следует правилу, но тот, кто способен нарушить его во имя высшего смысла.» Я застыл. — Это… — я моргнул. — Это же из «Этики Элварий»... Он медленно повернулся ко мне, склонив голову набок, и с беззаботной усмешкой спросил: — По слогам, говоришь? Я опустил плечи и с поражённым видом посмотрел на него. — Ты правда это читал? — спросил я, словно вдруг увидел в нём совсем другого человека. — А ты думал, я только дерусь, краду персики с рынка и смеюсь, как полудурок? — ухмыльнулся он, подойдя ближе. — Ну, вообще-то всё так. Но читать — тоже умею. Я не мог не улыбнуться. Он и вправду читал. И не просто читал, а знал фразы, которые даже мои однокурсники в лицее повторяли через силу, не понимая смысла. Я опёрся на край стола и тихо, почти с восхищением, произнёс: — Ты меня удивляешь, Эразм. Он пожал плечами, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Не самодовольство, нет — скорее, легкая гордость. Но не за себя. За то, что я это заметил. Эразм с самым невозмутимым видом уселся прямо ко мне на кровать, закинув ногу на ногу, будто это его личные покои, а не мои. Я в ужасе натянул одеяло до подбородка и вытаращился на него: — Дай я хотя бы оденусь! Он взглянул на меня, приподняв бровь, а потом расплылся в широкой, наглой ухмылке. — Да ладно тебе, принц, — протянул он лениво. — Я думал, мы уже на том уровне доверия, где штаны — формальность. Я закатил глаза, но не мог не усмехнуться. — Уровень доверия? Это называется «личные границы», — буркнул я, пытаясь нащупать на краю кровати свои штаны. — О, прости, ваше высочество, — с притворным почтением поклонился он, не двигаясь с места. — Я, конечно, осознаю всю торжественность момента, когда принц Альвхейма впервые признаёт, что тоже ходит без штанов. Я бросил в него подушку, но он ловко уклонился и рассмеялся. — Встань с кровати, Эразм! — настаивал я, уже сам еле сдерживая смех. — Ну хорошо, — протянул он, — но только потому, что ты так мило краснеешь. Прямо как когда я впервые предложил тебе сбежать ночью. Он встал, всё ещё посмеиваясь, а я наконец выскочил из постели, натягивая штаны как можно быстрее и пытаясь сохранить хоть крупицу достоинства. — Однажды ты дошутишься, и я велю тебя выкинуть из замка, — пригрозил я, натягивая рубашку. — Если это случится, я всё равно проберусь обратно. Через окно. В третий раз. И, чёрт побери, я знал, что он это сделает. Эразм обернулся, и, заметив, что я уже натянул брюки и застёгиваю ремень, фыркнул: — О, какое разочарование. А я надеялся, что ты ещё немного побегаешь по комнате в сорочке — как утончённый аристократ, потерянный на балу. Я бросил на него взгляд поверх плеча: — Ты вечно забываешь, что я могу отдать приказ, и тебя повесят за непочтительность. Он хмыкнул, подошёл к книжной полке и провёл пальцем по пыли: — Ага. А потом ты заплачешь в подушку, потому что без меня тут даже воздух станет скучным. — Скорее стану счастливее. И, наконец, посплю без страха, что ты ночью ворвёшься через балкон с каким-нибудь безумным планом, — отрезал я, хотя губы уже дрожали от сдерживаемого смеха. Эразм повернулся ко мне, притворно удивлённый: — Безумный план? Да ты сам потом не можешь без моих идей. Кто тебя вытащил из дворцовой тюрьмы скуки, а? Кто показал тебе море, настоящую жизнь, и даже чуть не спас от бандитов? Я подошёл к столу, взял чай, налитый ещё Ксавье, сделал глоток и со смешком ответил: — И чуть не втащил меня в самую глупую смерть в истории Альвхейма. Представь хронику: «Принц Лаэрт, будущий правитель, умер в переулке из-за того, что решил «погулять с Эразмом». — Хроники бы просто написали: «Умер свободным», — Эразм рассмеялся, подошёл ближе, ткнул меня пальцем в бок. — Но пока ты жив — давай уже, собирайся. У нас сегодня встреча с Грейном. А ты выглядишь так, будто всю ночь писал трактат о скуке под строгим присмотром Ровариэля. — Не напоминай мне о брате... — буркнул я. И всё же, когда он снова бросил шутку, я уже не сдерживался. Мы обменивались колкостями легко, как дыханием. И я понял: каждый раз, когда он здесь — даже утро, в которое я проспал и чуть не опоздал, кажется началом чего-то важного. — Мне ещё позавтракать, — сказал я, оглядываясь на стол, на котором, как по злому умыслу, не было и крошки еды. Эразм тут же с театральным вздохом развернулся и с преувеличенной грацией прыгнул на мою кровать, как будто это была сцена на представлении. — Нет! Только не это! — воскликнул он, упав лицом в подушки. — Снова ты станешь жертвой позолоченных пирожков, омлета с чернилами осьминога и утреннего сокрушительного этикета! Я фыркнул, подходя к зеркалу и поправляя ворот рубашки. — Ты просто завидуешь. У тебя на завтрак скорей всего был чёрствый хлеб и мечты о роскоши. Он приподнял голову с подушки, глаза блеснули: — Ошибаешься. На завтрак у меня была свобода и пирожок, который я стянул у торговца, пока он отвлекался на грудь продавщицы зелий. — Очаровательно, — покачал я головой. — Преступление с ароматом корицы. Эразм, вытянувшись на кровати, снова закрыл глаза и ухмыльнулся: — А ты всё ещё завтрак не начал. Лаэрт, ты — будущее королевства, двигайся быстрее, а то мы опоздаем к человеку, который может отрубить тебе голову за надменность. — Так вдохновляюще звучит твоё «давай скорее», — отозвался я. — Пойду и скажу Ксавье принести что-то со столовой. Только не смей дрыхнуть на моей кровати. — Поздно, — пробормотал он. — Я уже принял трон Альвхейма. И он очень мягкий. Я усмехнулся, выходя в коридор, и подумал, что, возможно, я не голоден от еды, а от того редкого вкуса свободы, который приносит с собой Эразм. — Принц! - вдруг выкрикнул он. Я успел захлопнуть дверь за собой и повернуть замок — тихо, быстро, резко. — Не ори, — процедил я сквозь зубы, обернувшись к Эразму. — Тут всё слышно. Что ты хотел? Он, как всегда, сидел на подоконнике, болтая ногой и держа вид, будто всё происходящее — нелепая сцена в комедии. — Я просто подумал... если ты сегодня не позавтракаешь, то превратишься в аристократического скелета и тебе придётся вечно носить мантию, чтобы не позорить династию, — сказал он, ухмыляясь. Я закатил глаза и отвернулся, уже почти взявшись за ручку двери, когда она сама резко распахнулась. Ровариэль. Он стоял в дверях, как призрак гнева, тишины и власти. Его глаза — две кристально холодные лезвия — метались между мной и Эразмом. Я почувствовал, как в горле пересохло, а сердце сжалось. — Ровариэль... — начал я, подбирая слова, — это не то, что ты... Но он уже входил. Медленно. Целенаправленно. Шаг за шагом. Тяжесть его присутствия гнулась в воздухе, как натянутая струна. Он не сказал ни слова — только остановился, впившись взглядом в Эразма. Я почувствовал, как всё меняется. Лицо Эразма побледнело. Он попытался пошутить, но губы у него задрожали. Он знал. Я знал. Ровариэль собирался прочесть его мысли. И тут — взрыв боли. Эразм вскрикнул, сжав голову руками, будто череп вот-вот лопнет от гнева, который вошёл в него, не постучав. Он соскользнул с подоконника, опираясь на локти, сгибаясь в сторону. — Прекрати! — закричал я и, не думая, шагнул между ними. — Прекрати, Рови! Не смей! Моя спина закрыла лицо Эразма, и я чувствовал, как его дыхание горячо касается моего плеча — сбивчивое, болезненное, испуганное. Я видел, как Ровариэль вздрогнул. Его руки дрогнули — словно заклинание оборвалось. — Ты не имеешь права! — продолжал я, голос срывался от гнева. — Ты не судья ему. Он мой друг. Ровариэль смотрел на меня долго. Очень долго. Потом тяжело выдохнул. Его лицо стало прежним — холодным, выточенным из мрамора, только глаза остались настороженными. Он перевёл взгляд мимо меня, туда, где всё ещё стоял Эразм, уже выпрямившись, но всё ещё прижимая ладонь к виску. — У него слишком шумные мысли, чтобы быть просто другом, — сказал Ровариэль тихо. И, развернувшись, вышел, не сказав больше ни слова. Щелчок двери прозвучал как удар. Я всё ещё стоял на месте, глядя в спину ушедшему брату. Молчание внутри комнаты звенело. — Шумные мысли... — пробормотал Эразм и усмехнулся, слабо, почти горько. — Он явно не был готов к моим мыслям о том, как ты выглядишь без рубашки. Я обернулся. — Заткнись, Эразм. И он засмеялся. *** Я осторожно вышел первым, будто боялся, что за дверью может быть ловушка. Эразм шагал чуть позади — молча, напряжённо. И тут, снизу, раздался голос. Холодный, отточенный, как клинок. — Всем покинуть зал. Всем. До единого. Ни одного слуги. Ни одного стражника. Сейчас же. Я замер. Мы оба замерли. По дворцу словно прошла волна. Где ещё секунду назад стояли часовые, мелькали фигурки прислуги — не осталось никого. Пустота. Безмолвие. Эхо шагов затерялось в каменных стенах. Я повернулся к Эразму — он смотрел на меня с тем же самым выражением, что, наверное, было у меня на лице: Что, чёрт побери, он задумал? Мы не успели перекинуться и словом, как сверху — с лестницы — вновь послышались шаги. Тяжёлые, медленные. Ровариэль. Он поднялся к нам. Без лишней спешки. Но каждый его шаг звенел, как удар молота. Я стоял прямо, как натянутая струна. Эразм — почти не дышал. Он остановился перед нами. Молча. Глаза скользнули сначала на меня, потом — на Эразма. В них не было ни гнева, ни злости. Только пронзительное, бесконечно читающее молчание. И потом он сказал: — Вниз. Оба. Сейчас же. Тон — не крик. Он даже не повышал голос. Но я уже шел. Потому что это не был вопрос. Не просьба. Это было приказание, от которого не могло быть отказа. Эразм ещё на миг задержался — а потом быстро шагнул за мной. Спускались мы в полной тишине. Тишине, которая почему-то звучала громче любого крика. Я спустился первым. Ровариэль шагал за мной, размеренно, словно всё ещё обдумывая, что будет дальше. Эразм шёл чуть поодаль, и я ощущал, как он будто старается быть менее заметным, чем обычно — почти невероятное явление. В столовой было холодно. Не от погоды — от тишины. Мы с братом заняли свои места. Я, по привычке, слева от него. Стул рядом пустовал. И... оставался ещё один вопрос. Куда посадить Эразма? Он стоял. Молчал. Смотрел на меня. В этот раз — без шуток. Без дурацкой ухмылки. Его плечи были чуть напряжены, словно он ждал приказа, как в строю. Я не знал, что делать. У нас всегда были свои места. Для каждого — выверенные, официальные. Даже у слуг, если уж на то пошло. Я бросил взгляд на Ровариэля, в надежде, что он вмешается. И неожиданно… В его взгляде что-то дрогнуло. Никакой ярости. Ни тени укора. — Садись сюда. — спокойно сказал он, указав на стул для гостей, рядом с краем стола. Эразм чуть удивился, но быстро скрыл это за привычной усмешкой. — Ну, если приглашаете, — отозвался он и занял место. Сел прямо, но не по-аристократически — по-своему. Немного дерзко. Немного расслабленно. Как человек, который не принадлежит этому дому, но которого решили пока не выгонять. Я опустил взгляд в тарелку, краем глаза ощущая, как брат смотрит на нас обоих. И всё равно, несмотря на холодную атмосферу, у меня внутри теплилось странное чувство. Словно всё только начинается. На столе уже стояли блюда — сервировка была, как всегда, безупречной: карамелизированный инжир, горячие булочки с маслом, запечённое мясо с травами. Но ни у кого из нас, похоже, не было аппетита. Ровариэль бросил взгляд на Эразма. Такой, будто бы изучал под лупой. Я тоже смотрел на него, уже зная, что сейчас начнётся. Но Эразм… сидел прямо. Не ерзал. Не ухмылялся. Не крутил на пальце нож, как обычно. Он молчал. Спокойно. Уверенно. Словно находился на политическом совете, а не перед суровым братом моего рода. — Как тебя зовут полностью? — первым нарушил тишину Ровариэль. Голос его звучал ровно. Почти лениво. Но я знал этот тон — это был допрос. Вежливый, обёрнутый в серебро, но с острыми краями. — Эразм Ливер Ве’Арис, — спокойно ответил Эразм, — сын Лирены Ве’Арис. Я едва заметно напрягся. Он произнёс имя матери. Без упоминания отца. Очень грамотно. Очень продуманно. — Как познакомились с моим братом? — Совершенно случайно. Принц сбил меня с ног на ярмарке, — добавил он с лёгкой полуулыбкой, — и, судя по всему, судьба решила вмешаться. Ровариэль не ответил сразу. Я видел, как он вчитывается в лицо Эразма. И я тоже. Только теперь... я видел его по-другому. Он не выглядел как парень из низших кругов. Не болтал, не дразнился, не дерзил. Говорил чётко, грамотно, сдержанно. Почти благородно. Если бы не форма его ушей… ...если бы не этот едва различимый изгиб — человеческий, не эльфийский — можно было бы принять его за аристократа из любого Дома. И я сидел, не зная, чем гордиться больше: тем, как он умеет приспособиться, или тем, что он всё ещё остаётся собой. Ровариэль смотрел на Эразма долго. Почти не моргая. В столовой было слишком тихо, будто все звуки за дверью приостановились в ожидании. Я уже приготовился к очередному холодному замечанию или сухому, обтёсанному в иронию уколу. Но… Он вдруг смягчился. Его взгляд — тот самый, которым он когда-то лечил мои детские страхи и растирал ссадины на коленях, — вернулся. Не ледяной надзор старшего. А глубокие, тёплые глаза того, кто по-настоящему понимает. Он перевёл взгляд с Эразма на меня, и мне показалось, что он впервые за долгое время видит меня по-настоящему, а не просто "принца", не "обязанность", не "наследника". А Лаэрта. — Он… хорошо держится, — сказал Ровариэль наконец, медленно. И уже не таким резким голосом, как раньше. — Гораздо лучше, чем многие в Совете. Это был не комплимент, нет. Это была констатация факта. Но всё же — признание. Я знал, как брат относится к низшим слоям. Он никогда не показывал это громко, не трубил об этом с балконов. Но… он помогал. Тихо. Упрямо. Иногда даже вопреки Вольтеру. Он понимал, что значит быть отвергнутым системой. И, возможно, поэтому сейчас в его глазах не было осуждения. Была осторожность. Были вопросы. Но… не вражда. — Надеюсь, ты понимаешь, — он обратился уже ко мне, — что таких гостей... обычно не принимают в стенах дворца. Особенно без предупреждения. Я кивнул. Глухо. Сдержанно. Но внутри меня уже распирало от желания обнять его. За то, что не выгнал. За то, что понял. За то, что был Рови. Он отвёл взгляд и занялся завтраком. А я, впервые за этот день, расслабился. Потому что знал: всё прошло. Мы остались. Мы всё ещё – семья. Эразм всё ещё сидел неподвижно, спина прямая, руки аккуратно сложены на коленях, будто он боялся ненароком задеть бокал или салфетку. Его тарелка оставалась нетронутой, в то время как я уже сделал пару ложек и едва не спросил, что с ним — но опередил Ровариэль. Он повернулся к нему, почти лениво, но я сразу уловил в этом движении интерес, некую внутреннюю пружину внимания. — Почему не ешь? — спросил он негромко. — Не нравится? Или… — Ровариэль чуть прищурился. — Еда чистокровных в горло не лезет? Я почувствовал, как напрягся воздух. Эразм сразу же вскинул глаза. Я видел, как в них вспыхнул страх, но не за себя — за впечатление, которое он производит. За то, чтобы не подвести. Не сделать хуже ни мне, ни себе. — Н-нет, что вы… — заговорил он торопливо, но в голосе не дрожало. Он не выглядел униженным. Скорее — собранным. — Просто... у нас не принято начинать трапезу, пока самый старший за столом не попробует первую ложку. И он посмотрел прямо на Ровариэля. Не дерзко, не вызывающе — почтительно, но с достоинством. И в этой секунде… даже я замер. Потому что Ровариэль тоже. Брат приподнял брови. Он не ожидал. Ни такого ответа. Ни такого уровня. Ни такой выдержки. Несколько долгих, тягучих секунд он смотрел на Эразма, будто сканировал каждый сантиметр. А потом… — Это… — выдохнул он. — Это этика? — Воспитанность, — поправил Эразм, всё ещё не касаясь приборов. — Нас так учили с детства. Особенно, когда мы ели в присутствии старших или наставников. Он произнёс это спокойно. Без вызова. Без горечи. Без даже намёка на то, чтобы поставить Ровариэля в неловкое положение. Как настоящий дипломат. Или как человек, привыкший выживать в обществе, где на каждом углу ищут повод поставить тебя ниже. Я почувствовал, как горло у меня слегка пересохло. И как Ровариэль… впервые за это утро опустил взгляд. Не от стыда. Но от уважения. Он молча взял ложку, зачерпнул первую порцию еды и, не произнеся ни слова, начал есть. — Приятного аппетита, — неожиданно в голос сказали мы с Эразмом и тут же переглянулись. И я смотрел на него, сдерживая улыбку, потому что внутри меня бушевал один-единственный восторженный крик: "Вот это ты выдал." Я благодарил судьбу. Благодарил до дрожи в костях, до напряжённой улыбки на губах, которую с трудом скрывал за бокалом сока. Потому что если бы вместо Ровариэля… если бы это был Вольтер — Меня бы уже заковали. Эразма — увели бы прочь, без возможности даже взглянуть на меня в последний раз. А Лоррен? Его стерли бы с лица Альвхейма. Без суда. Без пощады. Просто… чтобы показать остальным, что значит ослушаться. Я почувствовал, как пальцы сжались на вилке. Хорошо, что это был Рови. Добрый. Сдержанный. Выдержанный до самой сути. Да, он может быть резким. Может быть страшным, когда защищает закон. Но он не жестокий. В нём нет той холодной беспощадности, что струится по венам Вольтера. Он — видит сердцем. И, черт возьми, он видит Эразма. Не просто как "полукровку", не как "низшего", не как угрозу наследнику — а как человека. С достоинством. С характером. С прошлым, которое не стёрло в нём свет. Я мельком взглянул на брата. Он не говорил ни слова, но я знал — он понял. Он многое уже понял. Он видел, что я не просто «играю» в свободу. Не хожу «в шутку» к простолюдинам. Он видел, что я выбрал Эразма не случайно. Не из каприза. А потому что… в нём есть то, что не встретишь в залах дворца. Ни за титулами. Ни за речами. И я знал: Ровариэль не выдаст. Не расскажет. И, может быть, однажды — даже поймёт. Я поднял глаза и поймал его взгляд. Короткий. Серьёзный. И… почти незаметный кивок. Спасибо, брат. *** Наконец-то завтрак закончился. Серебро посуды звякнуло в последний раз, и я встал из-за стола, едва дождавшись, пока Ровариэль отставит кубок. Молча, не оборачиваясь, я взглядом позвал Эразма — тот моментально поднялся, почти по стойке смирно, и на секунду наши взгляды пересеклись. Он понял. Мы собирались уйти быстро, тихо, без слов. Но Ровариэль, конечно, заметил. — Куда вы собираетесь? — его голос разрезал воздух ровно и спокойно, но в нём была та особая интонация, от которой в висках тут же начало пульсировать. Я обернулся, выпрямив спину, не сводя взгляда с брата. — Погулять. — ответил я просто. Ни лжи. Ни оправданий. Ни подробностей. Ровариэль медленно поднялся со своего места, спина прямая, руки за спиной, лицо напряжённое. — Ты в последнее время слишком много гуляешь, Лаэрт. Он сделал шаг ближе. — И каждый раз это заканчивается плохо. Я внутренне скривился. Конечно, он помнил. И тот вечер у моря. И исчезновение в Лоррене. И всё, что происходило между строк. Я бросил взгляд на Эразма — он застыл. Ждал. Наблюдал за каждым движением Ровариэля, словно готовясь к чему-то большему. — Ты — наследник, — продолжил Ровариэль, не повышая голос, но с каждым словом становясь только твёрже. — У тебя нет права на беспечность. Ни морального. Ни политического. Ни человеческого. Он сделал паузу. В комнате воцарилась тишина, и даже птицы за окнами, казалось, замерли. Я стоял прямо, не опуская глаз. Я знал, он не враг. Он не злится по-настоящему. Он беспокоится. И всё же… Мне хотелось сказать: А если я не хочу быть просто наследником? Если мне нужно больше — понять, почувствовать, быть, а не казаться? Но я промолчал. Только коротко кивнул и сказал тихо: — Мы просто погуляем, брат. Я буду осторожен. Ровариэль смотрел ещё пару секунд — и, наконец, чуть наклонил голову, отпуская нас. Но на прощание бросил: — Если ещё раз ты вернёшься грязным, избитым или с лицом, полным вины — он посмотрел прямо на меня, — мы поговорим уже не за завтраком. И вот тогда, я уже не был уверен — шутит он… или нет. Выйдя из дворца, я едва вдохнул прохладный воздух, как рядом раздался возмущённый голос Эразма: — Он страшный! — почти выкрикнул он, широко распахнув глаза. — Ты говорил, что он лапочка! Если это и есть твоя лапочка....— он махнул рукой в сторону дворца и скорчил лицо. — ...то мне страшно представить, кто тогда Вольтер. Я расхохотался. Серьёзно, громко, даже немного истерично — видимо, напряжение всё ещё не отпускало. — Я предупреждал, что у него два режима. Один — брат. Второй —... Вольтер, когда надо. — Да он прямо сейчас был и брат, и Вольтер, и король в одном флаконе, — пробормотал Эразм, всё ещё озираясь, словно опасался, что Ровариэль выскочит следом и прочтёт его мысли до костей. — Я думал, он меня испепелит одним взглядом. Я хлопнул его по плечу. — Считай, это ещё мягкий вариант. Он не забрал у тебя память, не бросил в карцер и даже не поднял бровь выше положенного. Поверь, это значит, ты ему... ну, как минимум, не отвратителен. — Спасибо, Лаэрт. Прекрасная характеристика. Буду вышивать это на подушке, — пробурчал Эразм, но уже улыбаясь. Я посмотрел на него, чуть приглушая улыбку. — Но если бы это был Вольтер… Эразм тут же поднял руки: — Всё-всё. Даже не говори. Лучше я прыгну в Мутное озеро с мешком камней, чем встречусь с ним без брони и алиби. Мы пошли дальше по тропинке, и воздух вдруг показался легче. Позади остались дворцовые стены, приказы и взгляды. А впереди — просто день, просто мы, и возможность быть собой. Хоть ненадолго. — Этот чёртов завтрак забрал полдня жизни! — выругался Эразм, отряхивая воображаемую пыль с плеча. — Если бы мы знали, что он там будет... да мы бы выбежали из окна, поклясться могу! Уже были бы у Грейна, пили бы какую-нибудь болотную дрянь и шутили над твоим королевским выражением лица! Я рассмеялся, но смех был короткий. Эразм вдруг остановился, нахмурился и бросил на меня встревоженный взгляд: — Слушай... а он ведь... он же не расскажет никому? Ну, знаешь... о том, что он нас застал. Я посмотрел вперёд, не отвечая сразу. Мы шли вдоль дороги, мимо заросших камней и ржавых уличных фонарей, и ветер мягко теребил края моего плаща. В груди что-то сжалось, но я тихо выдохнул: — Ровариэль — не Вольтер. — Это не ответ. Я замедлил шаг. — Он не расскажет. Я думаю... надеюсь. Он не из тех, кто шантажирует или строит интриги. Он — прямой. Если бы хотел — уже бы сделал. Он дал нам уйти. Это значит... что-то значит. Эразм нервно провёл рукой по кудрявым волосам: — Я не привык играть в эти... придворные шахматы. У вас тут всё улыбки, поклоны, а потом — хоп, и голова на пике. — Не говори так. — я остановился и посмотрел на него серьёзно. — Это не тот случай. Пока — точно нет. Эразм кивнул, но в его глазах тревога ещё не до конца улеглась. — Ладно... просто, если он скажет хоть слово отцу или Вольтеру, нас же сожгут первыми. И я не хочу, чтобы это случилось раньше, чем я выпью тот чёртов травяной настой у Грейна. Я хмыкнул: — Тогда надо торопиться. Пока на нас не свалился ещё один званый обед. И мы снова пошли вперёд, быстрее, уже почти бегом. Как будто могли убежать от всего — даже от того, что уже случилось. — Черт... — вырвалось у меня, когда я резко остановился посреди дороги, хлопнув себя по лбу. — Я забыл твой плащ. Он остался у меня… в прачечной. Эразм сначала непонимающе заморгал, а потом расхохотался. Смех у него был заразительный — звонкий, свободный, совсем неуместный на фоне всей нашей утренней драмы, но именно поэтому такой необходимый. — Вот оно, предательство! — воскликнул он, прижимая руки к груди. — Значит, так ты со мной, принц Лаэрт? Завлекаешь в спальню, раздеваешь, а потом не возвращаешь одежду! — О, ради бога! — закатил я глаза, пытаясь сохранить серьёзное лицо, но уголки губ предательски дрогнули. — Это ведь мой любимый плащ, между прочим, — продолжал Эразм, не унимаясь. — Он прошёл со мной все бури, ливни и танцы на крышах. А теперь его бесчестят в королевской прачечной! — Он всего-то пахнет дымом, потом и какой-то дешёвой уличной едой. — Это запах приключений! — гордо заявил он, подняв подбородок. Я смеялся. По-настоящему, без принуждения. С ним всегда было так — будто бы весь этот надуманный мир, с его законами, титулами и запретами, исчезал. И мы просто двое. Просто Лаэрт и Эразм. — Ладно, позже я верну его. Торжественно. С почестями. — С музыкой и аплодисментами, иначе я обижусь. Я кивнул, сцепив руки за спиной и продолжая путь: — И, может быть, даже добавлю запах ландыша. Чтобы не так пахло подвалами и бедностью. — Ах ты, надменный чистокровный, — выдохнул Эразм с притворным ужасом. — В следующий раз оставлю тебе в плаще дохлого хорька. И мы засмеялись снова — громко, беспечно, до боли в животе. Впереди был день, и пусть он начинался с утреннего кошмара, сейчас он был наполнен светом, как будто ничего другого не существовало. Мы шли. На этот раз — не по шумным улицам Лоррена, не среди обветренных стен, уличных выкриков и запаха прелого хлеба. Мы выбрали луга. Я даже не сразу понял, насколько это другое утро. Ветер был мягкий, как шерсть, солнце — не яркое, а будто размытое, залитое тёплым золотом. Луга простирались перед нами ковром, полным высокой травы, шуршащей о сапоги, и редких, изогнутых деревьев, будто старые сторожи, глядящие на нас с укором или снисхождением. Эразм шёл впереди, иногда оборачивался — кудри разлетались на ветру. Он то раздвигал траву, то дотрагивался до колосьев, иногда, не думая, срывал дикие цветы и вставлял себе за ухо. И, черт возьми, это выглядело нелепо… и прекрасно. — Теперь это твой обычный маршрут? — спросил я, догоняя его. — Нет, просто… иногда нужно пройтись не через камень, а через что-то живое. Здесь никто не смотрит, никто не судит. Только кузнечики и ветер. Я молчал. И правда — здесь никто не видел ни статуса, ни титула, ни даже обрыва между нашими мирами. Только мы. Только шаг за шагом, среди травы выше пояса и цветущего сиреневого тумана вдалеке. — Знаешь, — сказал Эразм, не оборачиваясь, — если бы ты родился тут, ты бы всё равно остался занудой. Просто без короны. — И ты всё равно был бы тем, кто дерётся из-за яблока, которое мог просто попросить. — Справедливо. — Он усмехнулся. — Но ты бы мне его всё равно отдал. — Может быть. Мы шли молча ещё какое-то время. А потом — лёгкая тишина. Та, которая не давит, а наоборот, даёт дышать. И я понял — мне не важно, куда мы идём. В эти минуты это был не путь. Это была свобода. *** — Мы пришли! - воскликнул Эразм с энтузиазмом. Мы стояли на перекрёстке узких, пыльных переулков, между облупленными фасадами, где бельё свисало с верёвок, а под окнами сушились травы. Жар от каменных стен, духота, запах жареного и копчёного. Люди — не изысканные в белых мантиях, как в Альвхейме. Здесь их пальцы были в земле, а глаза — в шрамах. Они смотрели. Кто-то бросал взгляд и отворачивался. Кто-то замедлял шаг. Один седой старик, что сидел у двери с кружкой, приподнялся и пристально вгляделся в моё лицо. Некоторые дети пробежали мимо, один оглянулся и прошептал что-то подруге — она хихикнула. Я чувствовал это — их взгляды. Не как у придворных: не приниженные, не почтительные. Скорее, оценивающие. Подозрительные. И… одна женщина — я запомнил её, она тогда дала мне хлеб и тёплое покрывало — посмотрела и улыбнулась. Её взгляд будто говорил: Помню. Ты не мимо прошёл. — Держись рядом. — сказал Эразм тише, и, будто почувствовав мою скованность, добавил: — Держи меня за край рукава. Не потеряйся. Я ухмыльнулся — но всё равно взялся за ткань. — Я не потеряюсь. — Ты уже потерялся, как только вышел из замка. — бросил он через плечо. Мы шагнули вглубь — в сердце Лоррена, где улицы пахли дымом, где за домами не было башен, а только небо. Где правда была под ногами, а не в книгах. Где моя кровь, если она чего-то стоила — должна была доказать это здесь. Среди них. И я был готов. — Мы что... опять сюда? — удивился я, когда впереди показались знакомые очертания обрывистого берега, где волны шумели почти шёпотом, как будто боялись потревожить покой. Ветер облизал лицо. Волна ударила о камни, разбившись в белую пену. Солнце скользило по глади воды, как золотая капля. — Мы ж тут... недавно... ну, веселились. — вырвалось у меня, с каким-то странным ощущением внутри. Почти смущением. — Ты же сам меня сюда притащил. Искупал почти с головой. Эразм остановился. Медленно обернулся, приподняв бровь. — Ну да, — ухмыльнулся он, — а ты думал, я просто так водил тебя сюда, как романтичный балбес под закат? Тут Грейн живёт. Прям тут. За скалой. — Ты издеваешься. — выдохнул я, поражённый. Я помнил это место до мелочей: корягу у камня, изгиб берега, и то, как плещется вода у подножия утёса. Мы тогда смеялись здесь, как дети. И я не подозревал, что прямо за этими скалами живёт тот, кого я мечтал встретить. — Грейн Талос... именно тут?!.— почти воскликнул я, не сдержавшись. — Ты всё это время знал? Эразм кивнул, хищно довольный собой. — Разумеется. Я ж не просто тебя веселить привёл. Это было... совпадение с умыслом. Я смотрел на это место уже другими глазами. Теперь это было не просто укромное место для уединения, не просто воспоминание о ночи под звёздами. Это был вход к Талосу. К тому, кто знал Лоррен насквозь. К тому, кто был врагом лжи и другом правды. Я сжал пальцами край рукава Эразма — на этот раз крепче. — Ну что... — выдохнул я, собираясь с духом. — Веди меня к нему. Мы подошли к дому. Небольшой, почти теряющийся среди густых зарослей у края скалы, он выглядел... живым. Не вылизанным, как дворцовые особняки, а тёплым, с облупленной краской на ставнях, с резной дверью, где был вырезан узор в виде древнего древа Элвира. Из трубы вился дым, пахло солью и чем-то хлебным, почти домашним. Я замер. Сердце било в груди гулко, как колокол в храме. Пальцы дрожали. Я не мог заставить себя стучать. Он же... легенда. Он – тот, кто говорил прямо. Кто отказался от почестей и ушёл к людям. Кто не боялся спорить с чистокровными. Кто знал истину о нас, о тех, кто прячется за титулами. Эразм заметил это. Он обернулся, задержался взглядом на моём лице — и не сказал ни слова. Просто молча, как будто само собой, протянул руку и переплёл свои пальцы с моими. Кожа у него была тёплая. Надёжная. Как якорь в бурю. — Всё хорошо. — сказал он тихо, но твёрдо, заглядывая мне прямо в глаза. — Ты не один. Всё будет хорошо. И прежде чем я успел что-то ответить — он распахнул дверь.