Наследие полукровки

27 Глава Я сидел напротив него, не сводя взгляда с его побледневшего лица. Эразм всё ещё тяжело дышал, рана не давала ему покоя, но глаза были открыты, ясные, и он смотрел на меня, не перебивая. Я сжал руки, чувствуя, как дрожь отходит только сейчас, когда осознал весь абсурд случившегося. — И ты упал мне прямо на руки… Вот… — сказал я тихо, почти шёпотом, будто сам себе. Слова сорвались случайно, но они были правдой. Эразм сидел, прислонившись к каменной стене пещеры, и молча слушал. Его взгляд был внимательный, серьёзный, но без упрёка. Будто он ждал, что я скажу дальше, не спеша, позволяя мне самому решиться. Мне стало неловко, и я отвел глаза, в сторону костра, где слабое пламя играло на влажных камнях. Но тишина давила, и я снова посмотрел на него. Его губы чуть дрогнули, будто он хотел что-то ответить, но сдержался. Внутри меня всё смешалось — вина, страх и какая-то странная нежность. Эразм медленно выдохнул и наконец заговорил. Голос его был хриплым, надломленным, но каждое слово звучало отчетливо: — На руки… — он прикрыл глаза, будто собираясь с силами, и снова открыл их, устремив взгляд прямо в мой. — И всё равно ты держал меня. Несмотря ни на что. Даже после того… после всего. Он чуть усмехнулся уголком губ, но в этой усмешке не было ни капли насмешки — только усталость и какое-то странное, тёплое признание. — Лаэрт, скажи… — его голос едва дрогнул, — зачем? Зачем ты не бросил меня там? Ты ведь мог. Должен был. Он откинул голову к каменной стене, прикрыл глаза, и на секунду показалось, что силы опять покидают его. Но он всё же поднял руку — слабую, дрожащую — и чуть коснулся своего плаща, что был на мне. — Даже его… ты надел. Чтобы я не простыл? — он выдохнул, слабо улыбнувшись. — Ты слишком странно заботишься для того, кто говорит, что ненавидит меня. Я смотрел на него, и в груди будто что-то перевернулось. Его слова резали глубже, чем все мои собственные раны. Я присел ближе и тихо, почти шёпотом произнёс: — Прости, Эразм… Я тогда, у костра… Я убежал, я оттолкнул тебя… Я сам не понимаю, почему. Мне было страшно. Страшно признаться себе, что я… что я хотел этого. И потом… вся эта злость, крики, твоя печать… Я наговорил лишнего. Я был… неправ. Я сжал кулаки, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Я не должен был называть тебя грязью. Не должен был сомневаться в тебе. Я… я просто испугался, что снова потеряю кого-то, кому осмелился довериться. Эразм долго молчал. Его дыхание было тяжёлым, но в глазах больше не было того холодного равнодушия — только усталость и что-то близкое к грусти. Он с усилием повернул голову ко мне и, едва слышно, сказал: — А я… тоже должен извиниться. — Его губы дрогнули. — Я набросился на тебя, обвинял, давил… Мне казалось, что если ты отвернешься, то это будет конец. Я боялся этого сильнее, чем боялся своей печати. Он на мгновение закрыл глаза, потом снова посмотрел прямо в меня. — Прости меня, Лаэрт. Я не должен был говорить, что я тебе противен. Я просто… не выдержал. Он выдохнул и добавил, еле слышно: — А на самом деле, я… никогда так не нуждался ни в ком, как в тебе. Я замер. Слова Эразма ударили в самую суть — и вместе с болью они принесли облегчение. Я видел, как он едва держится, как тяжело ему говорить, и от этого внутри всё сжималось. Я протянул руку и, не зная сам зачем, коснулся его плеча, осторожно, словно боялся, что он исчезнет, если я сделаю хоть одно лишнее движение. — Эразм… — голос мой сорвался. — Ты нужен мне. Я… тоже никогда так не нуждался ни в ком. Он вскинул взгляд, тёмный, уставший, но в нем мелькнуло что-то тёплое. Я хотел сказать ещё что-то — но вместо слов просто крепко прижал его к себе. Его тело было горячим и слабым, и всё же в этот момент я чувствовал, как будто держу в руках весь мир. — Идиот… — прошептал я, уткнувшись в его волосы. — Если бы ты только знал, как я боялся потерять тебя. Эразм тихо усмехнулся, кашлянув. — Теперь… ты меня уже так просто не сбросишь. Мы оба улыбнулись — через усталость, через боль, но впервые за долгое время я почувствовал, что мы действительно рядом. Мы сидели молча. Только треск костра и редкое дыхание Эразма напоминали, что время всё ещё идёт. Я не отпускал его плечо — будто боялся, что если уберу руку, он исчезнет, растворится в ночи. — Слушай, — заговорил я наконец, осторожно подбирая слова, — мы с тобой натворили достаточно глупостей. Я не знаю, что ждёт нас дальше. Но… одно я решил для себя точно. Я больше не оставлю тебя. Ни из-за глупой гордости, ни из-за страха. Эразм приподнял голову, его губы дрогнули в усталой улыбке. — Хочешь сказать, мы теперь одна команда? — Команда, — повторил я твёрдо. — Даже если весь мир будет против нас. Он закрыл глаза и тихо рассмеялся, но в его смехе не было ни тени насмешки. Скорее — облегчение, примирение с самим собой. — Дитя трона и дитя тьмы, Лаэрт и Эразм… звучит как проклятие, — сказал он хрипло, — но, может, именно это нам и подходит. Я сжал его руку. — Значит, пусть боятся нас, а не мы их. Мы обменялись коротким взглядом — и в нём было всё: и боль прошлых дней, и вина, и страх, и вместе с этим новая решимость. Ночь вокруг будто отступила, и даже холод леса перестал казаться таким пугающим. Мы знали: впереди будут охотники, будут твари, будут ещё сотни ловушек и испытаний. Но сейчас, в эту секунду, я впервые не сомневался — мы справимся. Потому что больше мы не поодиночке. Я слегка отодвинулся, чтобы лучше видеть его лицо, и спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё горело любопытством: — Эри… а покажи эту свою силу. Какая она? Эразм чуть приподнял бровь, и уголки губ дрогнули в привычной насмешливой ухмылке. — Черную магию я не контролирую, — сказал он, покачав головой. — Она сама вырывается наружу, когда я слишком… эмоциональный. Вместе с печатью. Он указал пальцем на левый глаз, и на миг мне почудилось, будто зрачок снова темнеет, затягиваясь глубиной, от которой по спине пробежал холодок. — Но у меня есть и обычная сила, — продолжил он спокойнее, словно желая успокоить меня. — Повседневная. Та, что дана почти каждому из вас, чистокровных. Он вытянул ладонь, и в полумраке пещеры вдруг вспыхнуло яркое пламя. Сначала тонкая искра, затем — ровный язычок огня, освещающий его пальцы, щёки и резкие линии лица. Свет заиграл на стенах, разогнал мрак вокруг костра. Я, не удержавшись, наклонился ближе. Сердце наполнилось неожиданным теплом. — Стихия огня… — прошептал я, ощущая детский восторг. — Ты серьёзно?.. Эразм чуть улыбнулся, глядя на пляшущий огонь у себя на ладони. — Серьёзнее некуда. Огонь осветил его так, что на миг мне показалось: передо мной не тот загадочный полукровка с тёмной печатью, а воин света, настоящий друг, с которым можно идти хоть в самый ад. Я протянул руку, будто желая сравнить силы, и сосредоточился — внутри всё отозвалось знакомым гулом, когда стихия земли начинала откликаться на мою волю. В ладони возникло плотное, тягучее ощущение, будто сама почва подо мной собралась в ком, готовый вырваться наружу. Но прежде чем проявление успело родиться, чья-то ладонь резко и крепко схватила меня за запястье. Я замер. Эразм. Его пальцы сомкнулись неожиданно сильно, а взгляд, который он бросил на меня, был шокированным, почти обжигающим. — Лаэрт… — выдохнул он, и пламя в его ладони дрогнуло. Я опустил глаза и в тот же миг всё понял. Запоздало. На коже, там, где его пальцы коснулись меня, проступили красные полосы — свежие, рваные, ещё не зажившие. Порезы. Чёрт… я ведь совсем забыл о них! Эразм держал моё запястье чуть выше этих ран, но было достаточно одного взгляда, чтобы понять: он всё заметил. Его брови нахмурились, губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но слова застряли. В груди кольнуло неприятно и остро. Я сглотнул, пытаясь вырвать руку, но он не отпускал. В глазах Эразма была не злость и не осуждение — скорее, смесь боли, удивления и какой-то невыносимой тревоги. — Ты… — начал он, но осёкся, дыхание сбилось. А у меня внутри уже клокотала паника. Всё. Тайна, которую я хотел скрыть, оказалась вырванной наружу самым нелепым образом. Эразм всё ещё держал моё запястье, будто боялся, что если отпустит — я исчезну или сделаю что-то ещё хуже. Его пальцы слегка дрожали, но хватка оставалась крепкой. Он медленно поднял взгляд от моих порезов ко мне в глаза, и в этом взгляде была целая буря. Ошарашенность, непонимание, страх, боль — и всё это перемешивалось с какой-то почти детской растерянностью. — Лаэрт… — выдохнул он хрипло, будто имя едва сорвалось с его губ. — Это… что ты сделал?.. Его голос дрогнул, словно он не верил, что видит. Я почувствовал, как его дыхание стало неровным, как челюсть чуть сжалась. Он оглядел каждую царапину, каждый след, словно в эти секунды пытался прожить ту боль, которую когда-то я испытал. — Чёрт… — прошептал Эразм и, не отводя взгляда, отпустил моё запястье лишь наполовину, всё ещё удерживая ладонью. — Лаэрт, почему?.. В его голосе не было осуждения. Только ошеломление и… отчаяние. Я застыл, словно в меня вонзили нож. Слова действительно застряли где-то глубоко в горле, и сколько бы я ни пытался, ничего не выходило. Только сухое, рваное дыхание. Эразм чуть подался вперёд, глаза его расширились, будто он пытался вытащить из меня ответ взглядом, вытянуть хоть что-то, что объяснит для него то, чего он понять не может. — Скажи хоть что-нибудь… — его голос был хриплым, тянущимся, почти мольбой. — Лаэрт… Он сжал мои пальцы сильнее, отчего боль от свежих порезов будто вспыхнула ярче, но именно эта боль удерживала меня в реальности. Я смотрел на него и понимал: он ждал. Ждал правды. Но я молчал. Сердце стучало так сильно, что я боялся — оно сейчас разорвёт мне грудь. Эразм заметил, как я отвёл взгляд, и его лицо дрогнуло. В нём мелькнуло что-то болезненно узнаваемое — страх, что он для меня никто. В ту же секунду Эразм резко отпустил моё запястье, будто обжёгшись. Его лицо исказилось — смесь ярости и отчаяния. Он шагнул прочь, почти споткнувшись, и рванул к кинжалу, что лежал возле стены пещеры. — Хочешь?! — выкрикнул он так, что у меня по спине побежал холодок. Его голос дрожал, ломался. — Давай я тоже себя раню! Хочешь посмотреть, какого это мне будет?! Он схватил кинжал за рукоять, так сильно, что костяшки побелели. Его дыхание стало рваным, и в глазах бушевало что-то страшное, дикое — боль, смешанная с обидой и злостью. — Ты думаешь, только тебе больно?! — продолжал он, голос срывался на крик. — Думаешь, только ты имеешь право ломаться?! Он поднял кинжал, и я почувствовал, как сердце ухнуло вниз. На миг мне показалось, что он и правда сейчас воткнёт его в себя — только чтобы доказать, что его чувства не слабее моих. Я вскинулся на ноги, сердце колотилось как бешеное. Каждая секунда тянулась бесконечно, пока Эразм держал кинжал, готовый к действию. — Эри, стой! — крикнул я, бросаясь к нему. Мои руки схватили его за плечи, пытаясь удержать, но он резко дернулся назад, глаза полные ярости и боли. Я чувствовал, как напряжение между нами растет до предела — смесь страха, злости и отчаяния. — Лаэрт… — прошептал он, голос дрожал, — ты не понимаешь! — Понимаю! — выкрикнул я, — но я не позволю тебе сделать это! Мы стояли так, буквально дыша друг другу в лицо, каждый из нас на грани, готовый сорваться, и казалось, что один неверный шаг — и всё выльется в катастрофу. Весь лес вокруг будто замер, наблюдая за нашей битвой не словами, а эмоциями, которые могли убить сильнее любого удара. Я хотел выхватить кинжал из его рук поэтому воспользовался своей другой рукой и Эразм будто окаменел, уставившись на мою левую руку. Его взгляд застыл на изуродованной коже — на глубокой рваной ране, пересохшей крови, на следах, которые невозможно было спутать ни с чем. Эту руку я замучал сильнее чем правую. Его губы задрожали. Взгляд из яростного стал каким-то… обречённым. Он сделал шаг назад, кинжал с глухим звуком упал на каменный пол пещеры. — Ты… — голос его хрипел, будто застревал где-то в горле. — Ты что… сделал с собой… Я не отвечал. Слова будто исчезли из памяти, горло перехватило. — Чёрт побери, Лаэрт! — сорвался он, голос взорвался, отразившись от стен пещеры. — Зачем?! Ради чего?! Он почти кричал, но в этих криках было больше боли, чем гнева. Голос срывался, ломался. Эразм резко провёл рукой по лицу, но это не помогло — глаза наливались влагой. — Как ты мог… — прошептал он почти шёпотом, а потом снова взорвался: — Как ты мог так обращаться с собой?! Я стоял. Я действительно не знал, что делать. Всё тело застыло, дыхание сбилось. Я не мог ни оправдаться, ни отвернуться. Мне оставалось лишь стоять и смотреть, как его душит это зрелище — моя вина, моя тайна, которая разрывала нас обоих. Эразм шагнул ко мне резко, почти спотыкаясь о камень. Его ладони с силой легли мне на плечи, пальцы сжались так, что стало больно. Он тряс меня, будто силой хотел вырвать слова из моего горла. — Говори! — сорвался он. Голос дрожал, срывался, будто у него в груди кипел ураган. — Зачем ты это сделал?! Зачем, Лаэрт?! Его дыхание сбивалось, удары сердца слышались даже через пальцы, что вжимались в мои плечи. Лицо его было близко, и я видел, как тень печати снова начала проступать — едва заметно, но всё же. В глазах бушевал не гнев, а отчаяние, безумная смесь боли и страха. — Думаешь, это решает хоть что-то?! — крикнул он так, что эхо понеслось вглубь пещеры. — Думаешь, твоя боль меньше, если ты калечишь себя?! Я чувствовал, как его руки дрожат, как его губы дрожат от еле сдерживаемого крика. Я открыл рот, но слова так и не вышли. — Отвечай же, чёрт возьми!! — он снова тряхнул меня, почти срываясь на хрип. А я… я лишь смотрел на него. Горло было словно зажато чьей-то невидимой рукой. Всё, что я мог — это стоять и терпеть его отчаянные рывки, его крик, его боль, что вдруг оказалась страшнее моей собственной. Подняв взгляд на Эразма я не выдержал. Горячие слёзы вырвались сами, сначала тихо, без звука, но стоило им коснуться щёк — будто всё прорвало. Я зажал рот рукой, чтобы хоть как-то заглушить себя, но плечи предательски затряслись. Я ненавидел себя за это — за то, что сломался перед ним, что показал слабость. Стыд давил на грудь, обида распирала изнутри, а боль — и телесная, и та, что глубоко внутри — переплелись в один сплошной комок, от которого хотелось исчезнуть. Эразм замер. Его пальцы, ещё мгновение назад сжимающие мои плечи до боли, ослабли и медленно разжались. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, будто не верил, что видит это на самом деле. — Лаэрт… — прошептал он так тихо, словно боялся спугнуть. Я отвернулся, не выдержав его взгляда, — не хотел, чтобы он видел моё лицо, моё унижение. Но он вдруг резко, почти отчаянно, обхватил меня руками и прижал к себе. Его объятия были жёсткими, сильными, но в них чувствовалась не злость — отчаяние и… понимание. Будто он на миг сам почувствовал мою боль и решил удержать её вместе со мной. Я не сопротивлялся. Я сжал кулаки, задыхаясь от рыданий, и уткнулся ему в плечо. Мне было стыдно. Мне было обидно. Мне было больно. Но в этих объятиях, как бы странно это ни было, я вдруг ощутил крошечную искру тепла. Я вырвался из его рук, словно силы сами оставили меня, и рухнул на холодный, шероховатый камень пола. Он обжёг спину ледяной сыростью, но я даже не чувствовал этого сквозь дрожь, что била меня от головы до пят. Губы предательски дёргались, слова застревали в горле, превращаясь в рваные, сбивчивые обрывки: — Я… я… не… не… — дальше уже невозможно было выдавить. Меня трясло так, будто я оказался не в пещере, а под проливным ледяным дождём. Каждый вдох давался с усилием, прерывался судорожным всхлипом. Я прижимал руки к груди, но пальцы не слушались — дрожали, словно их выворачивало. Сознание то и дело проваливалось в хаотичный поток мыслей: стыд… страх… зачем… зачем я так… что со мной… почему я вообще живу так, будто всё время у края пропасти?.. Я прикусил губу до крови, лишь бы хоть как-то вернуть контроль, но это не помогало. Камень под щекой был холодный, и только это немного удерживало меня в реальности. А Эразм всё ещё был рядом. Я чувствовал его взгляд, тяжёлый, ошарашенный, полный… чего? Жалости? Боли? Я боялся поднять глаза, чтобы увидеть. Но я чувствовал Эразм замер. Его дыхание сбилось, словно он сам только что пробежал десятки вёрст. В первый миг он будто онемел, не знал, как подойти, что сказать. Но взгляд его был пронзительный, тяжёлый — он буквально прожигал меня насквозь. Он сделал шаг, потом второй. Но не стал сразу касаться — просто опустился на колени рядом. Его ладони дрожали так же, как мои, и всё же он осторожно протянул одну руку, коснулся плеча. Едва-едва, словно боялся, что я оттолкну его. — Лаэрт… — выдохнул он хрипло. И в этом звуке не было ни укора, ни злости, только растерянность и невыносимая боль. Он сжал кулак, стукнул им по камню рядом так, что костяшки побелели. — Да что ж ты творишь с собой… — голос сорвался, дрогнул, почти сломался. И вдруг он резко потянулся ко мне, прижал к себе, не давая вывернуться. Его руки обхватили крепко, горячо, будто он хотел не обнять — удержать, не дать провалиться глубже. — Хватит… слышишь? Хватит, Лаэрт, — уже почти крикнул он, но голос дрогнул на последнем слове. — Я не дам тебе вот так… исчезнуть у меня на глазах. Эразм резко перехватил моё лицо ладонями, его пальцы оказались горячими и сильными, заставляя меня смотреть прямо в его глаза. Его взгляд дрожал — от злости, от паники, от боли, но он держался, будто собирал всю свою силу, чтобы не дать мне окончательно рухнуть. — Смотри на меня, — его голос был твёрдый, почти приказ, но в нём пряталась мольба. — Дыши. Слышишь? Дыши! Он сам шумно вдохнул, почти преувеличенно, и я почувствовал, как его грудь резко поднялась. — Вдох, — повторил он. Я сбивчиво втянул воздух, лёгкие словно сопротивлялись, всё тело трясло. — Теперь выдох, — Эразм чуть прижал мои щёки ладонями, заставляя сконцентрироваться на его словах. — Давай. Со мной. Я выпустил воздух, коротко, прерывисто. — Ещё раз, — он наклонился ближе, его лоб почти коснулся моего. — Вдох… медленно. Не спеши. Так. Хорошо. Я подражал ему, вцепившись пальцами в его запястья, как в якорь, чтобы не утонуть в этом безумном море тревоги. И постепенно — или это мне только казалось — дыхание становилось ровнее, грудь не так сильно сжимало, а слёзы стекали уже тише. Эразм не отпускал. Шептал снова и снова: «Вдох. Выдох. Я рядом. Я держу тебя». Я слушал его голос, и с каждым словом словно туман отступал. Сердце всё ещё колотилось, но уже не разрывалось изнутри. Его ладони крепко держали моё лицо, не давая снова провалиться в собственные мысли. Я заметил, что мой взгляд наконец сфокусировался: передо мной был только он. Эразм. Его дыхание, его горячие пальцы, его тяжёлый, но решительный голос. Я втянул воздух глубже, чем раньше, и впервые за долгое время ощутил его до конца — как будто лёгкие наконец-то вспомнили, как работать. «Видишь?» — прошептал он чуть мягче, уже не командуя, а будто уговаривая. Его губы дрогнули, и он с трудом выдавил: «Ты можешь. Ты держишься». Я закрыл глаза и позволил себе опереться на его руки. Только сейчас понял, что всё это время не стены пещеры и не камень подо мной удерживали меня от падения — а он. Его голос, его сила, его… забота. И внутри что-то болезненно сжалось: я ненавидел себя за то, что допустил до этого состояния, и в то же время впервые понял, что рядом со мной действительно есть тот, кто не отвернётся. Эразм всё ещё держал моё лицо, и в его глазах боролось что-то — злость, тревога, усталость и… то, что он скрывал слишком долго. Его пальцы дрожали, но не отпускали, словно боялся, что если я сорвусь снова — уже не вернусь. — Лаэрт… — выдохнул он почти неслышно, голосом, в котором больше не было приказа, только боль и нежность. И прежде чем я успел что-то понять, его большой палец скользнул по моей щеке, стирая солёные следы слёз. Слишком осторожно, как будто я мог рассыпаться от этого прикосновения. Я раскрыл глаза — и увидел, как близко его лицо. Его дыхание касалось моей кожи, горячее и сбивчивое. Он, кажется, и сам не до конца осознавал, что делает. Но на миг позволил себе то, чего боялся: прижал моё лицо ближе, коснулся лбом моего лба. — Я не дам тебе утонуть в этом, слышишь? — выдохнул он хрипло. — Даже если сам падаю — я вытащу тебя. Мир будто сузился до этого контакта: его кожа, его голос, его запах дыма и крови. Всё остальное — ночь, пещера, мои страхи — исчезли. Моё дыхание всё ещё сбивалось, но рядом с ним оно будто находило ритм. Я чувствовал его лоб, тёплый и чуть влажный, прижатый к моему. Его руки всё так же держали моё лицо — крепко, решительно, но осторожно, как будто я был тонким стеклом. — Дыши, — повторил Эразм, и я невольно прислушался. Вдох. Выдох. Его голос звучал почти как заклинание, вытягивающее меня из бездны. Я зажмурился, и в этот миг что-то во мне треснуло. Не громко, не резко — скорее как лёд на реке весной, когда под давлением скрытых вод он начинает медленно ломаться. Моя боль, моё отчаяние, весь этот стыд и ненависть к себе вдруг пошли трещинами. — Я… — выдохнул я, но слова застряли. Не было сил объяснить, что внутри меня творится. Эразм замер. И вдруг я почувствовал, как его пальцы слегка дрогнули, будто он понимал. Понимал без слов. Я вскинул на него взгляд — и впервые за долгое время не увидел в его глазах ни насмешки, ни холода, только тяжёлую, тянущую вниз, но настоящую заботу. И в тот миг мне стало страшно не от него, не от его силы, не от его печати. А от того, что я начинаю доверять. Настояще доверять. Я судорожно втянул воздух, но слова снова застряли. Горло сжало, словно там завязали узел. Я пытался держаться, но пальцы Эразма, всё ещё сжимающие моё лицо, будто вытягивали из меня последнюю защиту. — Я… — сорвалось снова, голос дрогнул. — Я не могу… Моя грудь сдавило так, что стало больно, и я уронил взгляд, стараясь не встречаться с его глазами. — Не могу больше… — прошептал я, почти беззвучно. — Я слабый… я… я всё ломаю… всё. Слова сами вырывались, и я уже не мог их остановить. Слёзы, до этого безмолвные, теперь стекали по щекам, и мне было стыдно за каждую. — Я ненавижу себя… — голос сорвался в шёпот. — Ненавижу за то, что оттолкнул тебя… за то, что… что делаю только хуже… Я чувствовал, как Эразм напрягся. Его дыхание участилось, но он не отпустил. Его пальцы только сильнее вжались в мои щёки, словно он боялся, что я опять уйду в себя. И вдруг он резко произнёс: — Заткнись. Я вскинул голову, поражённый. Его взгляд горел — не злостью, а чем-то более диким, отчаянным. — Не смей так о себе говорить, слышишь? — его голос дрожал. — Никогда. Мне показалось, что сейчас он сорвётся точно так же, как я — только в ярости, а не в слезах. Его пальцы чуть дрогнули, но не разжались. Эразм смотрел прямо в меня, и в его глазах не было ни капли мягкости — только жёсткая, непоколебимая решимость. — Лаэрт, — проговорил он низко, — ты даже не представляешь, как ты ошибаешься. Я замер, дыхание перехватило. Его голос был тихим, но каждое слово врезалось в меня, как клинок. — Слабый? — он качнул головой. — Я видел слабых. Я видел тех, кто падал и не вставал. Ты не такой. Ты дерёшься с самим собой каждую чёртову минуту, и всё равно идёшь дальше. Я сглотнул, но не нашёлся, что сказать. Эразм продолжил, его тон становился всё более натянутым, и в нём слышалась боль: — Ты думаешь, я не вижу? Не понимаю? Я вижу, как тебе больно. Как ты ненавидишь каждую свою тень. Но, чёрт возьми, Лаэрт… — он сжал моё лицо сильнее, заставляя смотреть прямо в его глаза. — Я ни на секунду не считал тебя омерзительным. А уж тем более слабым. Моё сердце словно остановилось. — Если бы ты знал, — его голос дрогнул, но не сорвался на крик, — сколько раз я хотел, чтобы ты позволил мне остаться рядом. Чтобы ты не отталкивал… Я судорожно вдохнул, и внутри всё перевернулось. Эразм на секунду закрыл глаза, будто сдерживая бурю, и тихо добавил: — Ты для меня — единственный, Лаэрт. Моё тело дрожало, будто внутри бушевал шторм, и я больше не мог это удерживать. Его слова прорвали все стены, все страхи. Я резко наклонился вперёд и коснулся его губ. Поцелуй вышел неуверенным, рваным, но в то же время жадным, будто я боялся, что если отпущу — всё исчезнет. Эразм замер лишь на мгновение, а потом его рука, всё ещё державшая моё лицо, сжалась крепче. Он прижал меня ближе, и я ощутил, как он отвечает, жёстко, горячо, словно в этом поцелуе он тоже выплёскивал всю свою боль, злость и жгучее желание. Я почти задыхался, сердце грохотало в груди, и казалось, что мир вокруг исчез. Только мы. Только этот миг. Эразм оторвался лишь на секунду, тяжело дыша, и прошептал хрипло, прямо в мои губы: — Вот так… и не смей больше убегать. Наши губы снова встретились — уже не осторожно, а резко, почти жадно. Я вцепился в его плечи, словно боялся, что он исчезнет, растворится, как сон. Эразм прижал меня к себе, его хватка была сильной, властной, но в этом ощущалось не только желание, а отчаянный страх потерять. Я чувствовал, как его дыхание обжигает мою кожу, как пальцы дрожат, скользя по моей шее. Он втянул воздух сквозь зубы, будто сам боролся с собой, но не мог остановиться. И я тоже — я утонул в этом поцелуе, в этой близости, в этом запретном, но таком настоящем ощущении. Всё внутри меня металось между страхом и жаждой — я ведь сам оттолкнул его тогда, в пещере, а теперь не мог насытиться. И чем сильнее он прижимал меня, тем яснее я понимал: назад дороги нет. Эразм отстранился лишь на мгновение, его взгляд был тяжёлым, тёмным, но в нём впервые не было ярости — только боль и что-то до ужаса родное. Он склонился ближе и прошептал: — Ты дрожишь. Я резко втянул воздух, будто только что всплыл на поверхность после долгого погружения. Губы горели, дыхание было сбивчивым, сердце колотилось так, что казалось, его слышно на всю пещеру. Я смотрел на Эразма и не верил самому себе. Что мы сделали?.. Он тоже застыл. Его плечи тяжело поднимались и опускались, на лице мелькали сразу десятки эмоций — от растерянности до злости на самого себя. В глазах пылал тот самый огонь, что всегда жил в нём — тёмный, хищный, но в нём впервые было и что-то хрупкое, почти беззащитное. Я невольно коснулся пальцами губ, как будто проверяя — это было на самом деле? Мы оба осознали, что перешли черту. Словно мир сжался до этой точки, до этой пещеры, до нас двоих, и теперь ничего нельзя будет сделать так, будто этого не случилось. — Лаэрт… — выдохнул Эразм глухо, будто с трудом находил слова. Я не ответил. Горло сжалось, я только смотрел на него, а внутри меня кипела буря — стыд, страх, желание и странное облегчение, что это всё-таки произошло. Пещеру накрыла вязкая тишина. Даже огонь костра будто стал гореть тише, не потрескивал, а только отдавал слабое тепло и мягкий свет, в котором было видно каждое движение, каждый ритм. Я сидел, не в силах отвести глаз от Эразма. Он не сводил взгляда с меня, но и не приближался — будто сам боялся сделать шаг ближе. Его дыхание было тяжёлым, грудь ходила ходуном. Казалось, одно неосторожное слово разрушит всё. Я хотел что-то сказать — оправдаться? объясниться? признаться? — но язык словно прилип к нёбу. Вместо слов из груди вырывался только горячий, рваный воздух. Эразм слегка наклонил голову, в его глазах сверкнуло раздражение, но поверх него проступала неуверенность, почти страх. Он открыл рот, будто собирался заговорить, но замолчал. Сжал кулаки так, что костяшки побелели. Я сглотнул, в голове звенела только одна мысль: скажи хоть что-нибудь… хоть что-нибудь… И мы оба молчали. Каждая секунда этой тишины давила сильнее, чем любой крик. Эразм резко отвёл взгляд в сторону, будто огонь костра вдруг стал для него важнее меня. Его плечи дрогнули, и я заметил, как он нервно провёл ладонью по волосам. Он молчал ещё несколько секунд, но потом не выдержал. — Ты понимаешь… — его голос был хриплым, будто сорванным, — …что это значит? — он снова посмотрел прямо на меня. В его глазах смешались страх, злость и отчаянное желание услышать хоть какое-то подтверждение. — Ты сам начал это. Сам… а теперь молчишь. Он резко подался вперёд, взгляд впился в меня, будто хотел вытащить ответ силой. — Скажи мне, Лаэрт. Это была ошибка? Или… ты хотел этого так же, как я? Его голос дрогнул, последние слова он произнёс почти шёпотом, но от этого они только сильнее ударили в меня. Я сглотнул, но слова застряли в горле. В висках гул, сердце стучало так громко, что казалось, его слышит и он. Я смотрел на Эразма, и в голове билась только одна мысль: ошибкой это точно не было… — Я… — голос сорвался, и я выдохнул, прикрыв глаза. — Да, я хотел. Я… чёрт, я хотел этого, Эри. Всё время хотел. Я поднял на него взгляд, и он встретил его — прямой, жгучий, без тени сомнения. — Но я испугался, — вырвалось из меня. — Испугался самого себя… и того, что это изменит всё. Слова слетали нервно, кусками, я заикался, но больше не мог держать их в себе. — Я не жалею, — наконец произнёс я твёрдо, хотя пальцы всё ещё дрожали. — Ни одной секунды. Эразм всмотрелся в меня, как будто искал хоть малейшую фальшь. Его челюсть напряглась, плечи вздрагивали от сдерживаемого напряжение. Он смотрел на меня иначе — не с обвинением, не с упрёком, а мягко, почти осторожно. Его глаза, ещё недавно тёмные от ярости, теперь будто светились тихим теплом. — И что теперь?.. — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся спугнуть то хрупкое, что возникло между нами. У меня пересохло в горле. Я даже не сразу понял, что он имеет в виду: что будет дальше с нами? С этим чувством? С нашим доверием? С тем, что я только что признал? Я сглотнул, оглянулся на холодные камни пещеры, на костёр, что давно почти догорел, и снова встретил его взгляд. Сердце билось в горле. — Не знаю, — выдохнул я честно. — Но я… не хочу терять это. Не хочу терять тебя. Эразм чуть склонил голову, губы тронула едва заметная, печальная улыбка. Он медленно приблизился, так осторожно, будто проверял каждое моё дыхание. — Теперь я вижу смысл выбираться из этой дыры, — тихо сказал Эразм, и на его губах впервые за долгое время появилась настоящая, тёплая улыбка. Он сидел напротив меня, плечи усталые, глаза уставшие и всё ещё потемневшие от пережитого, но в этой улыбке было что-то новое. Не надрыв, не маска, не горькая насмешка над самим собой. Это было настоящее чувство, едва уловимое, но живое — словно внутри него нашёлся уголок света среди всей той тьмы, что скрывалась за печатью. Его слова прозвучали не как случайная фраза. В них было признание. Ради меня. Ради нас. Я поймал себя на том, что не могу отвести взгляда. Сердце болезненно сжалось — и тут же разлилось теплом. Я впервые подумал: может, мы действительно сможем выбраться. Эразм коснулся моих рук — осторожно, словно они были сделаны из хрупкого стекла. Его пальцы скользнули по зажившим, но всё ещё свежим, красным следам, и улыбка на его лице мгновенно погасла. Его взгляд потемнел, губы дрогнули, а дыхание стало неровным. — Пообещай… — его голос прозвучал хрипло, глухо, но с такой силой, будто каждое слово вырывалось из глубины его души. — Пообещай, что больше никогда не повторишь этого. — Он кивнул на порезы, его глаза обжигали меня, будто он пытался заглянуть внутрь и проверить, не лгу ли я. В его взгляде было всё: злость, отчаяние, страх и… забота. Он дрожал, хотя снаружи казался собранным. Казалось, если я отвернусь или промолчу — он рухнет, потеряет контроль. Я не знал, что ответить сразу. Слова застряли в горле. — Эри… — тихо выдохнул я, голос дрогнул, будто застрял где-то на границе между словами и тишиной. Я не мог смотреть ему в глаза, но и отвести взгляд не хватало сил. — Я никогда… никогда не занимался этим… — слова вырывались рваными кусками, спотыкаясь о ком. — Просто… когда я тебя сам чуть ли не убил своей стрелой… мне… мне нужно было отвлечься. Грудь сдавило так, что казалось, воздуха не хватит. Я нервно сглотнул и заставил себя поднять взгляд на Эразма. Его глаза, тёмные, полные тревоги и боли, прожигали меня насквозь. — Больше никогда, — выдохнул я, почти умоляюще. — Я обещаю… Мои пальцы дрожали, а сердце билось так громко, что я был уверен — он его слышит. Обещание, данное ему, было тяжелее любых клятв, что я давал раньше. Эразм вдруг улыбнулся — мягко, но с какой-то хитринкой в уголках губ. Он приблизился так близко, что я мог различить едва заметный отблеск огня в его глазах. Ухмылка тронула его лицо, и он тихо, почти шепотом, но с насмешливой интонацией произнёс: — А ты не так прост, Лаэрт… — его взгляд скользнул по мне, оценивающий и внимательный. — Откуда ты научился так ловко стрелять? Это же поразительно! Он говорил искренне, но в его тоне чувствовалось что-то ещё — испытание, проверка, будто он хотел докопаться до самого дна. Его слова были одновременно похвалой и вызовом. Моя спина невольно напряглась. В ушах звенела тишина пещеры, нарушаемая только его дыханием. Я понимал: он не отпустит вопрос так просто. — Вообще-то я наследный принц. — высокомерно отозвался я. Эразм откинул голову назад и тихо рассмеялся, но в этом смехе не было насмешки — скорее лёгкое недоумение и что-то вроде восхищения. Его тёплое дыхание коснулось моей щеки, когда он чуть склонил голову набок и глянул прямо в глаза: — Вот оно что… — протянул он, и ухмылка снова заиграла на его губах. — Теперь всё сходится. Такая уверенность в себе, этот твой взгляд сверху вниз… сын короля. Наследник. Высокомерие у тебя в крови. Он говорил это мягко, но каждое слово кололо, будто иглы. Его пальцы скользнули по моему запястью, задержавшись там, где ещё недавно были повязки. — И всё же, — продолжил он, чуть понизив голос, — никакие титулы, никакая кровь не объясняют, почему твоя стрела летит так точно. Ты — другой, Лаэрт. И ты это знаешь. Он снова приблизился, теперь так близко, что между нами почти не осталось воздуха, и его глаза сверкнули: — И не пытайся прятаться за словами «я наследник». Для меня ты больше, чем это. Я напрягся, стараясь сохранить высокомерный тон, как будто слова Эразма меня не задели. — Ха, — фыркнул я, — ты что, думаешь, что сумеешь меня впечатлить? Наследник короля не так легко сдается на слова… Но внутри что-то дрогнуло. Сердце билось быстрее, дыхание сбилось, а руки невольно сжались в кулаки. Я пытался отвести взгляд, но глаза Эразма продолжали держать меня, как магнит. — Лаэрт… — его голос опустился почти до шепота, но в нём звучала настойчивость, которую нельзя игнорировать. — Ты можешь быть высокомерным, можешь притворяться, что всё под контролем… но я вижу тебя насквозь. Я напрягся ещё сильнее, пытаясь не показать слабость, но колючее чувство в груди говорило обратное. Высокомерие стало щитом, но щит трещал. Я понимал, что Эразм видит не только меня, наследника, а именно Лаэрта — того, кто боится, кто переживает, кто умеет любить. Внутри меня всё бурлило: желание оттолкнуть, страх поддаться, гнев на себя за то, что он так легко меня читает… и странное, неприятное тепло, которое я не хотел признавать. Эразм наклонился ещё ближе, и между нами почти не осталось воздуха. Его взгляд был мягким, но требовательным. — Ты не сможешь скрыться за своим титулом и гордостью, Лаэрт. Я не позволю. И тогда я понял, что щит моего высокомерия может держаться ещё недолго. Я молчал, не в силах подобрать слова. Эразм сидел рядом, и его пальцы ловко, но осторожно перебинтовывали мои израненные руки. Он отрывал куски ткани от своего плаща, того самого, что я надел на себя ради маскировки, и теперь этот плащ стал нашим общим свидетельством — боли, доверия и чего-то большего. Он работал сосредоточенно, но на лице мелькала едва заметная улыбка — не насмешливая, а тёплая, почти домашняя. Его прикосновения были удивительно мягкими, и от этого внутри у меня что-то переворачивалось. — Виттеля помнишь? — вдруг шёпотом спросил он, будто боялся нарушить тишину пещеры. Я вздрогнул. Да, я помнил этого мальчика — кудрявого, смеющегося, вечно бегающего по деревне с ведром воды, играющего с пузырями и лужами так, словно это было его личное сокровище. Я неуверенно кивнул. Эразм продолжил, его голос стал чуть глуше, но напряжённее: — Он остался сиротой. Представляешь?.. У меня пересохло в горле. Я не сразу понял смысл сказанного и переспросил хриплым голосом: — То есть… как?.. Эразм на секунду оторвался от моей руки, крепче сжал бинт и тяжело выдохнул: — Совет старейшин в полном составе недавно ворвался к нам. Забрали сорок пять процентов взрослых. Дети… детей трогать не стали. Но его мать… в том числе. Я застыл. Слово "сорок пять процентов" отозвалось гулким ударом в голове. Это было не просто наказание, не просто решение совета — это была бойня, холодный расчет. В голове зашумело. — Его мать… — прошептал я, и меня бросило в дрожь. — Они… они же знали, что у него никого больше нет… Эразм молча кивнул, продолжая бинтовать мои руки. Его улыбка исчезла, лицо стало каменным, но в глазах горела тьма, знакомая мне уже слишком хорошо — та самая, что могла разбудить печать. Когда слова Эразма окончательно прорезались сквозь туман мыслей, меня словно ударило в грудь. Я застыл, но внутри всё начало кипеть. В голове гулом отдавались его слова: сорок пять процентов… мать Виттеля… сирота… Я впервые по-настоящему ощутил ярость — не раздражение, не обиду, а именно жгучую, всепоглощающую ненависть. Она не просто поселилась во мне, а сразу же разгорелась пламенем, словно давно ждала этого момента. Совет старейшин… Те, кому доверяли, кто должен был защищать наш народ, — они превратились в палачей. Перед глазами встал маленький Виттель: его кудрявые волосы, смешливые глаза, и то, как он гордился своей стихией воды, даже когда над ним посмеивались старшие. Как он теперь? Один, оставленный ими на растерзание? Я сжал зубы так, что скулы заныли, а бинты, которые накладывал Эразм, начали впиваться в кожу. Я даже не почувствовал боли — всё внутри сжалось в один узел. — Совет… — прошипел я почти беззвучно, и собственный голос прозвучал чужим, искажённым. — Они… чудовища… Я вдруг понял, что мне хотелось кричать, рвать камень руками, ломать всё, что попадётся под руку. Но я только сидел, задыхаясь от злости, и чувствовал, как сердце стучит в груди, будто хочет вырваться наружу. Эразм поднял на меня взгляд. Он смотрел внимательно, изучающе, и, кажется, понимал, что я впервые коснулся того чувства, которое питало его самого всю жизнь. Я выдохнул так тяжело, будто из меня вышла вся сила. Голос дрогнул, когда я заговорил: — Что я могу сделать против них?.. — слова повисли в воздухе, будто я сам же за них цеплялся, но ответа не находил. Эразм сидел рядом, его плечи чуть опущены, лицо — скрыто тенью. Он не смотрел прямо на меня, и всё же я чувствовал его внимание, каждую искру в глазах. Я повернулся к нему, и срывающимся голосом сказал: — Я понимаю, ты ненавидишь нас, чистокровных… Но ведь не все мы чудовища. И не все полукровки и низшие — святые. — я сжал руки в кулаки, слова сами рвались наружу. — Ты слышал о Молчаливых лезвиях? Они убивают аристократию. Чистокровных! Без разбору. Разве это хорошо? М? Моя грудь ходила ходуном, я ждал от него хоть крупицы согласия, понимания, — но Эразм молчал. Долго. Слишком долго. Его молчание глушило меня, давило. Я видел, как он сжал челюсти, как пальцы его невольно напряглись, будто он боролся с самим собой. Наконец он выдохнул, и его голос прозвучал хрипло, глухо: — Молчаливые лезвия… — он произнёс это название с какой-то странной, даже уважительной интонацией. — Они устраняют грязь. Тварей, которые не заслуживают жизни. У меня похолодело в груди. Словно кто-то выдернул воздух из лёгких. Я ждал, надеялся, что он встанет рядом со мной, что мы будем говорить об одном… А он — оправдывает убийства? Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его слова, тихие, уверенные, — вонзались в меня, как лезвия. Так вот как… Он действительно верит в это. Внутри поднялась паника: мы с ним по разные стороны? Я вскинул на него взгляд, полный ярости и непонимания: — Ты это серьёзно?! — голос дрогнул, но я заставил себя говорить чётко. — Ты называешь грязью эльфов только потому, что они родились чистокровными? Это же… это же то же самое, что делают охотники с вами! Разве ты не видишь?! Эразм не дрогнул. Его лицо оставалось спокойным, будто я сейчас говорил не о жизнях, а о какой-то игре. Он сидел прямо, облокотившись на колено, и лишь глаза блеснули в тусклом свете огня. — Разницу видишь ты, Лаэрт, — сказал он тихо, спокойно, но в этой тишине было больше тяжести, чем в крике. — Для меня они не эльфы. Они — яд. Ты ведь сам знаешь, что Совет держит мир за горло, выжимает всё до последней капли. Если срезать гнилое мясо, тело выживает. Если оставить — погибает всё. Я сжал кулаки, почувствовав, как ногти больно вонзаются в ладони. — Ты не понимаешь, Эри! — выдохнул я. — Они убивают всех подряд! Никто не разбирается, кто виновен, а кто нет! Ты видел маленького Виттеля? Его мать тоже была чистокровной… Значит, и её можно было вырезать, да? И ребёнка заодно? Эразм чуть дёрнулся, его взгляд на мгновение померк. Но он тут же снова выровнялся и ответил всё тем же ровным голосом: — Я видел, что с нами делают. И скажи, Лаэрт, когда твои «невиновные» стояли рядом с теми, кто жёг наши дома, кто из них остановил палача? Кто хотя бы слово сказал? Никто. — он слегка склонил голову. — Так зачем мне жалеть их? Его спокойствие было страшнее крика. Я чувствовал, как земля под ногами будто уходит, потому что он говорил искренне. Он верил в это. Эразм откинулся на холодный камень стены пещеры, его голос был тихим, почти глухим, словно обращённым не ко мне, а в пустоту: — Давай не будем, Лаэрт. — он медленно провёл ладонью по лицу, задержавшись на виске. — Ты никогда в полной мере не поймёшь… какого это — быть ниже. — последняя фраза прозвучала так тяжело, будто каждое слово давалось ему с усилием. Я почувствовал, как у меня внутри что-то сжалось. Он не смотрел на меня, глаза его скользнули в сторону, туда, где дрожал огонёк костра. В этом взгляде было столько усталости, что мне стало не по себе. — С самого рождения тебе поклоняются, тебя чтут, ты носишь свою кровь как корону, — продолжил он тем же ровным, но каким-то надломленным голосом. — А я? Я всегда был… тем, кого не должно было существовать. Слишком грязный для чистокровных, слишком «правильный» для низших. Везде чужой. Везде лишний. Он тихо усмехнулся, но это была не радость, а горечь: — Тебе не нужно было прятать глаза, когда проходил мимо стражи. Не нужно было бояться, что твою мать выведут на площадь только за то, что она полюбила «не того». Ты не знаешь, что такое слышать каждый день, что ты ошибка. Его слова резали сильнее ножа. Я сидел, не находя ответа, потому что… он был прав. Я действительно не знал. Я тяжело выдохнул, чувствуя, как внутри всё ещё бушует, но вместе с тем не хотелось разжигать ссору. Все его слова застряли во мне, словно острые осколки, и любое возражение могло превратиться в новый удар. — Я не хочу ссориться, Эри… — тихо сказал я, опуская взгляд в сторону. Голос дрогнул, и в нем не осталось ни капли высокомерия, только усталость. В пещере повисла тишина, нарушаемая лишь ровным треском углей. Я пытался дышать глубже, будто вместе с воздухом мог выпустить из себя всю боль и недопонимание. Но внутри всё равно оставался ком, тяжёлый и неподъёмный. Эразм тоже замолчал. Его плечи чуть дрожали от усталости, но в его лице уже не было прежней жесткости — только тень той самой боли, о которой он говорил. Мне хотелось просто… прекратить это. Слишком много крови, слишком много слов, которые невозможно забыть. Я сжал пальцы в кулак, опустил его на холодный камень и ещё раз повторил, почти шёпотом: — Давай без ссор. Эразм поднялся резко, будто пытаясь взять себя в руки и отогнать остатки разговора. Его голос прозвучал твёрдо, даже немного приказным: — Так. Нужно выбираться отсюда. Но едва он сделал шаг, как нахмурился и резко схватился за плечо. Взгляд его потемнел, губы сжались в тонкую линию. Я в ту же секунду сорвался с места — сердце ухнуло вниз. — Что случилось?! — выдохнул я, подбегая ближе. Эразм на секунду закрыл глаза, будто собираясь с силами, а потом открыл их и… улыбнулся. Слегка, криво, почти насмешливо, но за этой улыбкой пряталась боль. — Ничего, — сказал он. — Походу, швы разошлись. Я почувствовал, как у меня по спине пробежал холодок. Кровь снова проступала сквозь ткань, медленно расползаясь тёмным пятном. Его "ничего" было обманом — он едва держался на ногах. Я сразу заметил, как алые капли проступили сквозь ткань плаща, и сердце ухнуло вниз. — Какое "ничего"? — мой голос сорвался на резкость. — Эразм, стой. Он попытался отмахнуться, сделав ещё шаг, но я схватил его за запястье, не давая уйти дальше. Его взгляд метнулся ко мне — упрямый, тяжёлый, будто он хотел сказать: "отпусти, я справлюсь". Но я не отступил. — Тупица, — выдохнул я, — если ты сейчас потеряешь кровь, то точно из этой дыры не выйдешь. Я рывком развернул его обратно к пещере, и он неохотно поддался. Усадил его на камень, а сам уже торопливо разрывал оставшийся кусок ткани, проверяя шов. И то, что я увидел, заставило меня стиснуть зубы: нитка прорвалась, рана снова распахнулась, тёмная густая кровь текла по коже. Эразм сжал губы, молчал. Даже не дернулся. Только тихо, почти с усмешкой сказал: — Вот упрямый же ты... — Скажи это после того, как я тебе жизнь спасу, — буркнул я, и начал осторожно прижимать рану, останавливая кровь. Он сидел неподвижно, позволял мне действовать. Только изредка морщился, когда я туже стягивал бинт. — Чистокровный... и в роли лекаря, — пробормотал он. — Мир перевернулся. Я посмотрел на него холодно, но внутри у меня всё горело: страх, тревога, злость на его упрямство и... странная, острая жалость. Я туго затянул повязку, проверяя, чтобы кровь больше не сочилась, и в этот момент Эразм вдруг чуть отстранился, глядя на меня как-то слишком внимательно. Его губы дрогнули, будто он боролся с самим собой, а потом неожиданно сказал тихо, без своей обычной ухмылки: — Знаешь… я не помню, чтобы кто-то когда-то вот так… заботился обо мне. Я замер, все движения будто остановились. Его голос был непривычно хриплым, лишённым колкой бравады. — Обычно… — он усмехнулся безрадостно, — или пинают, или используют. А если и подбирают — то только ради выгоды. А ты… — он отвёл взгляд, на секунду прикусил губу и выдохнул, — ты просто берёшь и… лечишь. Он говорил негромко, будто боялся признаться даже самому себе. Я вдруг поймал себя на том, что у меня ком в горле. Все его слова били сильнее, чем любое обвинение или крик. — Эразм… — начал я, но язык будто прилип к нёбу. Он резко поднял глаза и, уже чуть громче, почти с вызовом бросил: — Это странно, Лаэрт. Мне даже приятно. В его взгляде было что-то новое — не насмешка, не холод. Там была уязвимость, от которой мне стало ещё труднее дышать. Мы замолчали, и в пещере повисла тягучая тишина, нарушаемая только моим дыханием да шорохом ткани, когда я стягивал повязку на его плече. Я сосредоточенно останавливал кровь, стараясь не смотреть в глаза Эразму, когда он вдруг спросил — будто между делом, но голос его прозвучал слишком внимательно: — А какое у тебя было детство, Лаэрт? Я поднял на него взгляд, растерянный. Сердце кольнуло — этот вопрос оказался таким простым и одновременно невыносимым. Я попытался усмехнуться, но вышло сухо, с надрывом: — Детство?.. — я на секунду задержал дыхание, а потом выдохнул, — ну а какое детство может быть у наследника? Хах... Слова сами звучали язвительно, будто чужими устами. Слишком заученно. Как маска, которую я носил всю жизнь. Эразм чуть склонил голову набок, не сводя с меня взгляда. В его глазах мелькнула искра недоверия, будто он сразу понял: это не ответ, а уклонение. В груди у меня всё сжалось. Сколько бы я ни пытался выставить своё прошлое безупречным — оно было чуждым, холодным, полным тени, от которой не убежишь. И почему-то именно рядом с ним эта тень вдруг становилась тяжелее. Эразм прищурился, всё так же сидя неподвижно, только пальцы его слегка сжимали повязку на плече. — «Какое детство может быть у наследника?» — передразнил он меня, но не зло, а с какой-то усталой насмешкой. — Ты думаешь, это ответ? Я нахмурился, но промолчал. — Расскажи, — продолжил Эразм спокойно, почти мягко. — Что у тебя было? Игры? Друзья? Или только учителя, караулы и эти ваши бездушные уроки этикета? Я почувствовал, как моё горло перехватило. Хотел отшутиться, перевести разговор, но его взгляд был слишком прямым, слишком живым. Он будто говорил: «Не смей врать». — Ты ведь не родился с этим холодом в глазах, Лаэрт, — добавил он тихо, и в его голосе впервые прозвучало не осуждение, а любопытство, даже... сочувствие? Я отводил взгляд, но слова Эразма пробивали защиту, словно лезвие скребло по старым шрамам внутри. Сказать правду? Или снова спрятаться за маской? Я долго молчал, не в силах подобрать слова, но тяжесть в груди уже давила так, что молчать дальше было невозможно. Я опустил взгляд в пол, вдохнул и выдавил: — Ужасное. Отвратительное… — уголок моих губ дёрнулся в горькой усмешке. — Ты спрашиваешь про детство наследника? Оно было хуже, чем у любого низшего. Эразм приподнял бровь, не перебивая, только слушая. — Отец… — я усмехнулся снова, но в этом не было веселья. — Тогда он был настоящим тираном. Не эльфом — зверем. Для него мы с братом были не детьми, а... фигурами в его игре. С самого рождения нас ломали, подгоняли под правила, учили жить не для себя, а для трона. Я поднял глаза на Эразма, и голос мой дрогнул: — И если ты думаешь, что наследник — это свобода, богатство и беззаботность... то нет. Это клетка, только сделанная из золота. В пещере повисла гробовая тишина. Пламя костра вспыхивало, отражаясь в глазах Эразма, но он всё так же молчал, будто переваривал сказанное. Я вдохнул глубже, будто решаясь нырнуть в ледяную воду, и продолжил: — Ты знаешь… отец никогда не считал нас эльфами. Он испытывал нас. С детства. — я сжал кулаки, чтобы не дрожать. — Мне было всего семь, когда он впервые закрыл меня в каземате. Просто потому, что я, по его мнению, «недостаточно уважительно» на него посмотрел. Три дня без света, без воды. И это было только начало. Я замолчал на миг, но горечь внутри толкала меня говорить дальше. — Он любил наблюдать. Сидеть в кресле, словно судья, и смотреть, как мы выполняем его «уроки». Меня заставляли стоять на коленях на камнях часами, пока кровь не начинала течь с ног. А если я падал — били. Не солдаты, не учителя… он сам. Я опустил глаза, голос стал тише: — Ровариэля он однажды заставил сражаться с тремя взрослыми воинами сразу. Ему было десять. И когда он упал, когда уже не мог встать, отец только усмехнулся и сказал: «Слабые мне не нужны». Эразм молчал, его лицо мрачнело всё больше, но я уже не мог остановиться. — А мать... — я сжал зубы. — Она пыталась защитить нас. Хоть как-то. Но каждый раз, когда она поднимала голос против него, он наказывал не её — а нас. Он знал, что так будет больнее. Я прикрыл глаза, выдохнув: — Вот такое было моё детство. И если честно… я до сих пор не знаю, кем я должен быть — его сыном или просто наследником. В пещере опять повисла тяжёлая тишина. Лишь потрескивал костёр. Эразм замер, его глаза перестали играть привычным озорным блеском, и я впервые увидел в них что-то другое — тишину, неподдельное сочувствие. — Тебя правда так наказывали?.. — его голос прозвучал так тихо, будто любое лишнее слово могло ранить меня сильнее, чем удары когда-то. Я отвёл взгляд. Каменные стены пещеры казались ближе, давили, и в этом мраке я словно снова ощущал холодное дыхание дворца, где за каждую ошибку расплачивался болью. — Ты удивлён? — горькая усмешка сорвалась сама. — Для них я был не сыном, а инструментом. Наследник, которого нужно ломать, пока не станет удобным. Я сжал кулаки, ногти врезались в ладони, и лишь тогда заметил, что дрожу. Я ненавидел себя за эту слабость, но рядом с ним... рядом с Эразмом мне впервые стало позволительно говорить вслух то, о чём я молчал годами. Я поднял глаза. Его взгляд был настойчивым, и в нём не было ни капли насмешки. Только боль — моя боль, отражённая в нём. И именно это оказалось страшнее всего. Эразм чуть нахмурился, но потом криво усмехнулся, словно сам испугался своей серьёзности. — Ну, знаешь... теперь многое объясняется. Вот это твоë надменное лицо и привычка командовать — всё оттуда, да? Я нахмурился. — Ты издеваешься?.. — Конечно. — Он хитро прищурился и ткнул меня пальцем в плечо. — Я же не могу сидеть и смотреть, как ты превращаешься в драматичного принца из трагедии. Это вообще-то моя роль. Я хотел что-то резко ответить, но он продолжил, уже мягче: — Просто... если ты ещё раз решишь сыграть в «я каменный и мне всё равно», я лично буду дёргать тебя за уши, пока не заговоришь по-честному. Понял? Я замолчал, ошеломлённый. В груди что-то дрогнуло — непривычное, тёплое. Я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил со мной так. Не как с наследником. Не как с инструментом. А просто... со мной. — Ты невозможный, Эразм, — пробормотал я, но голос предательски дрогнул. Он довольно ухмыльнулся. — Знаю. Но тебе нравится. Я не хотел, но слова сами сорвались: — А какое было детство у тебя? Я знаю... твою мать убил мой отец. И что тебя потом воспитывал Никель. Но какое оно было на самом деле?.. Эразм криво усмехнулся, будто собирался отмахнуться привычной шуткой. — Не как у тебя, конечно. — Его голос на секунду зазвенел лёгкостью, но глаза выдали другое. — Но и детством это сложно назвать. На меня особо никто не обращал внимания. Я удивился — неужели это всё? Он говорил об этом так буднично, словно речь шла о чём-то обыденном. — Никель… он хороший, правда, — продолжил Эразм. — Но он всегда был занят: то работой, то чужими проблемами. Меня, конечно, кормил, одевал, но… Знаешь, это не то же самое, что когда тебя ждут дома. Он отвёл взгляд, и его усмешка стала тише, почти беззвучной. — Я с детства научился быть сам себе и семьёй, и другом. Вот только иногда… слишком тихо было. Его слова отозвались во мне неожиданной болью. Я всегда ненавидел свой дом за жестокость, а он — за пустоту. И вдруг мне показалось, что мы оба одинаково чужие в этом мире. Эразм вдруг осёкся, словно сам услышал, насколько серьёзно заговорил. На мгновение он выглядел иначе — не язвительным полукровкой, а мальчишкой, которому когда-то не хватило простого тепла. И тут он резко фыркнул: — Ну, хватит. Сейчас ещё расплачусь у тебя на плече, и ты решишь, что я тайно мечтаю о твоей жалости. Я нахмурился. — Я не собирался тебя жалеть. — А зря. — Его усмешка вернулась, острая и дерзкая. — Жалость наследного принца, наверное, дорогого стоит. Можно потом обменять на пару мешков золота. Я закатил глаза. — Ты невозможный. Он ухмыльнулся шире, довольный тем, что сумел снова выбить меня из равновесия. Но я заметил — в его взгляде осталась тень той самой тишины, когда он говорил о своём детстве. И от этого становилось только сложнее не тянуться к нему. Я приподнялся, всматриваясь в него. — Как твоя рана? — спросил я тише, чем хотел. Эразм тоже поднялся, отряхнул с плеча пыль и скривился, но тут же ухмыльнулся: — О, трогательно. Наследный принц волнуется за какого-то полукровку. Мир точно рушится. — Я серьёзно, — холодно отозвался я, но внутри кольнуло. Он приподнял рубашку, мельком показав забинтованную сторону. — Видишь? Всё на месте. Не дождёшься, чтобы я так просто умер. Ещё слишком много дел... например, сводить тебя с ума. Я отвернулся, чтобы он не заметил, как у меня дрогнули губы. Этот наглец даже с раной умудряется язвить. Но именно эта его дерзость странным образом успокаивала. — Пошли уже. Надо выбираться из этой дыры, — бросил Эразм, будто ничего не случилось, и направился к узкому проходу. Я только выдохнул, качая головой. Чёрт. Он просто невыносим. И всё же… уголки моих губ сами предательски дрогнули в улыбке. Ни одно его слово не было всерьёз, но именно эта дерзость не давала мне утонуть в собственных воспоминаниях. Он умел раздражать и спасать одновременно — и, похоже, прекрасно это знал. Я поднялся следом. В этой тёмной пещере его шаги звучали чересчур громко, и, почему-то, я ловил себя на мысли, что не хочу, чтобы он шел слишком далеко впереди. Я шагал позади, стараясь не смотреть на его спину, но слова сами вырвались, почти беззвучно: — Я люблю тебя… Сердце тут же ухнуло вниз. И конечно — конечно! — Эразм обернулся. Его глаза блеснули в полутьме. — Что ты сказал? Я замер, в панике, а потом резко выпрямился и изогнул бровь, пряча дрожь за холодной усмешкой: — Я сказал, что ты ведёшь себя как идиот. Он прищурился, изучая меня, будто пытался выудить правду. И тут же оскалился в своей фирменной ухмылке: — Ну, это я уже слышал. Хотя на секунду показалось, что ты сказал что-то интереснее. Я фыркнул, стараясь идти дальше и не выдать, как горят уши. — Не льсти себе. Но внутри всё кипело. Он поверил? Или… сделал вид, что поверил? Эразм не двинулся с места, продолжая идти рядом со мной бок о бок, хотя проход позволял спокойно идти по одному. Его глаза блестели от насмешки. — Знаешь, принц, — протянул он лениво, — иногда ты так мямлишь, что я начинаю сомневаться в своих ушах. Может, и правда сказал что-то другое? Я закатил глаза. — Перестань. — Нет, ну серьёзно, — он чуть наклонился ближе, голос стал нарочито заговорщицким. — Может, ты признался мне в вечной любви? Или, например, что тайно мечтаешь целовать меня в полнолуние? Я споткнулся, но тут же выровнялся, злясь на себя. — Ты слышишь только то, что хочешь слышать. Он довольно ухмыльнулся, явно поймав момент. — Возможно. Но знаешь, иногда в этом есть своя правда. Я отвернулся, чтобы не встречаться с его глазами. Он снова издевается. Но за этой игрой чувствовалось слишком многое, и именно это пугало больше всего. Мы продолжили путь, двигаясь вдвоём — полукровка и принц. Тьма пещеры сжимала нас в узком проходе, но внутри меня было удивительно спокойно. После всего, что произошло, его присутствие стало… якорем. Я не думал, что когда-либо почувствую это — но рядом с ним страх и воспоминания о дворце, о наказаниях, о холодных стенах и лицемерных улыбках, вдруг перестали давить так сильно. И мне было плевать. Плевать на отца, который мечтает увидеть, как я страдаю. Плевать на Вольтера, моего старшего брата, который жаждет моей крови. Всё это казалось далеким шумом, пока он шел рядом, язвительный, непредсказуемый, но… рядом. И в этой тишине между шагами, когда камни под ногами скрипели и обвалившиеся куски висели над головой, я впервые почувствовал, что могу быть самим собой. Пусть мир рушится, пусть дворец готовит ловушки — но здесь, в этом мраке, рядом с Эразмом, мне было спокойно.