My not-so-secret crush

***

      Хёнджин конечно же был счастлив — блестел, как начищенный чайник и подавал большие надежды.       Был. Полгода назад. Пока, больше по тупости, чем по случайности, не перепутал двери приёмной комиссии Танцевальной (между прочим лучшей в Сеуле) академии с дверьми Тайной агентской организации.       — Ну и какая вы нахуй тайная-то, блять? — выругался он в пустом коридоре, пиная ни в чём не повинные казённые стены альма-матер.       По правде, Хёнджин понимал — вину перекладывать не на кого. Если б не «долбился в глаза» при подаче документов и «хоть раз включил свою пустую голову» в начале учёбы — текущей ебатории можно было бы избежать.       Остановился, — чудом не упав, — осознание взбеленило рецепторы. Все унизительные ремарки в голове почему-то озвучивались голосом ебучего Хан, чтоб ему на потолке спалось, Джисона. Замечательно, ещё и фляга засвистела.       Забирать документы — не вариант. Откровенно говоря, стыдно. Он не привык отступать от трудностей. Да и, какая досада, учиться ему нравилось. Дисциплины необычные, плюс много специфических практических заданий. Физ. подготовка — выматывающая — держала мышцы в тонусе, а разум в спокойствии. Танцевальный бекграунд спасал в тренировочных миссиях, выводя в разряд лучших по выносливости и ловкости: не топ три, но тоже неплохо.       Преподавательский состав — понимающие и прекрасные. Строгие только по делу. За исключением тренера по огневой подготовке — господина Ли Минхо — его Хёнджин боялся до дрожи в коленях.       Минхо был чёрств, как позавчерашний хлеб, и груб, как мука цельнозернового помола. Любимчиков не держал, перваков гонял и в хвост и в гриву. Поговаривали, правда, что и за ним был грешок. Дескать, испытывал он теплые чувства к какому-то ангелу (поёбывал или просто фаворитил — не ясно). Но там Хёнджин особо не вникал, понимал: те слухи — пиздёж чистой воды. Такие люди и вовсе любить не умели, а из секса их манила только ёбля в голову нерадивых курсантов. Тот же робот-пылесос, только красивый.       Он быстро перебрал всё что знал о подопечных Минхо: Сонхва, Уён и Сан — выдающиеся, но особо не отсвечивающие; Феликс и Аен — проклятые и отверженные. Ну и кого здесь любить-то?       Признаться, больше всего он слышал о последних, молва, — обрастая, конечно, какими-то невообразимыми подробностями и дикими деталями, — доходила даже до первогодок. Аена в основном жалели, говоря о кротком, покладистом, почти что святом характере; Феликс представал неконтролируемым, гордым, зазнавшимся и зажравшимся. Хёнджин таких понторезов поверхностных на дух не переносил. Ему Джисона хватало. Аену, конечно, было сочувственно, но не сильно, всё же лично он его не знал.       Одно, правда, знал точно — в группу к ним не хотелось, такое назначение — что волчий билет. Или всё-таки лучше уйти сейчас? Чё такая взрослая жизнь сложная?       В тягостных моральных рассуждениях о порушенной гордости и несуществующей чести Хёнджин добрёл до основного холла штаб-квартиры, смежного с учебным корпусом. Сквозь собственные мысли прорвались звуки ссоры на повышенных тонах.       Он поднял заинтересованный взгляд и вмиг пропал, задохнулся, будто воду под голову сунули.       Незнакомец — ошеломительно прекрасен.       Вокруг — небесный хор и божественное сияние.       Дыхание — ненужная опция для глупцов.       Мама как-то сказала: «Будешь добрым и хорошим мальчиком — Бог пришлёт в твою жизнь ангела». Похоже, сейчас.       Чарующее создание, немного хмурясь, смотрело на своего кричащего оппонента и мило поджимало губы. Вихри восхищённых мыслей, — мягкие белые волосы; о, святые угодники! веснушки; медовые глаза-блюдца, — хлопьями роились в сознании. Предвкушение от скорого знакомства кололо в бок.       Все лёгкие чувства, приятные и понятные, резко перебило новое, доселе незнакомое ощущение. Поглощающее, огромное, тёмное.       В самой глубине нутра кто-то дикий и неизведанный утробно зарычал «моё». Хёнджин не успел испугаться — кровь вскипела, светлое и знакомое сгорело в геенне огненной и звенящем «защитить». Что ж, дважды в этой жизни он старался не думать.       Словно напружиненный, преисполненный энергией, в два счёта оказался в сердце конфликта, заслонив собой откровенно удивлённую венценосную зазнобу. Кажется бросил пару ласковых парню напротив, а может и просто залаял, сам не понял. Поди разберись. В голове лишь красное марево и сигнальные огни.       Первый удар по лицу пропустил, второй закрыл, третий — втащил сам. С петель снесло совсем. Потасовка разрасталась, все накопленные агрессия и обида выплескивались. Но благородная цель превалировала, зверь поддакивал «спрятать! не отдавать никому! засосать!». Возможно кто-то кричал, похоже, даже разнимали; вероятно ещё и всекли для профилактики, но всё как в дурмане.       Через вечность и пару минут Хёнджин осознал себя сидящим на диванчике: глаза слепил сияющий небесный свет, запястья целовали солнечные зайчики. Ощущалось как наркотический приход.       Напротив расположился изрядно покоцанный зачинщик. Неоправданная гордость радостно защемила грудь. Внутри всё порывало первобытно распетушиться, расхорохориться, но он сдержал себя. Хотелось бы верить, что получилось, но он теперь вроде не тот кем был раньше. Реально, что на него нашло?       Пытаясь уловить суть разговора — уже в нормальной тональности — Хёнджин разрывался между «вонючкой» и «говнарём», по-детски стараясь придумать гнусное прозвище обидчику ангелочка. «Вонючка» пока побеждала — запах он ощущал даже на расстоянии.       — Фефи, блять, я серьёзно! Когда это кончится? Почему я с каждой миссии возвращаюсь только что не обосраный? — голос сквозил отчаянной усталостью, но не был лишён недовольства. — Посмотри на меня, я весь рваный, вонючий (ага, блять!) и мне ещё теперь придётся делать прививку от столбняка.       В ответ заговорил солнечный свет. Хёнджин удивлённо повернул голову в сторону звука с максимально дебильной улыбочкой, где-то в глубине души понимая, насколько блаженным может выглядеть. Но! ого, прекрасное создание сидит рядом с ним, и, несмотря на настороженный взгляд, не прекращает своих нежных поглаживаний хёнджиновых запястий. Щеки трескались.       Его прекрасный зефир что-то отвечал, но, честно? Он пока не мог слушать, пребывая в благоговении и неге. Зверь внутри (точно, вот что на него нашло) удовлетворённо урчал, а хотелось ещё и ластиться подножным ковриком. Они сдерживали себя как могли. На миг Хёнджин испугался быстрого единения, но ладно, они так они, ковриком так ковриком. Лишь бы вернуться в сознанку.       — В смысле «не надо было лезть за мной в мусорный бак»? И что, что ты меня не просил?       Голос дёргал все нервные окончания, хотелось чтобы он поскорее заткнулся. Хёнджин усиленно напрягал слух, очень уж нуждался наконец-то расслышать нежное щебетание своей сладкой марципанки, раз сознание возвращалось.       — Ты выпал, блять, из окна второго этажа! Я перепугался! Откуда я мог знать, что у тебя там рандеву с енотом?! — не умолкал настырный.       — Я выпрыгнул, а не выпал, Нини. — ответил низкий, бархатный бас.       Тело Хёнджина сразу отработало две команды: поставило по стойке смирно член; и презабавно округлило глаза.       — И я знал, что там под окнами баки, и ты знал. Мы же просчитывали возможные пути отхода, — до этого спокойный и не прекращающий коситься вбок зефирный марципан, вдруг резко ускорился. — Захлопнись. Откуда, я по-твоему вообще мог знать, что там еноты? Этого в плане не было.       Хёнджин неосознанно поддакивал. Конечно, он полностью согласен с зазнобой своего сердца, ну а как не? Да, он всегда догадывался, что станет подкаблучником, видел отца. От судьбы не уйдёшь.       — Да нахуй ты вообще из окна выпрыгнул, миссии что-то угрожало?       Его сексуальный душегуб затих. Хёнджин ободряюще взял ладони в свои руки (какие маленькие!), мол «продолжай, я слушаю». Он больше почувствовал, чем услышал заминку в дыхании, и, восприняв на свой счёт, разулыбался еще сильнее.       Хотя казалось бы, куда?       — Нини, клянусь, если ты сейчас же не отъебёшься от меня, тебе придётся делать прививку ещё и от бешенства. Я сам тебя покусаю.       Стояк и не думал спадать, он просто уже надеялся, что это не так заметно. На свидание всё-таки хотелось до дрожи и виляния хвостом.       — Феликс! Ответь на вопрос. — прозвенело требовательно, вырывая из райских кущ, — Только не говори «я просто не хотел пользоваться дверью» или «так было быстрее», иначе, господь свидетель, я за себя не отвечаю. И, кстати, у этого чокнутого, — кивнул головой в сторону Хёнджина, но того мало что волновало, всё-таки он придумал прозвища получше, — кажется сотрясение. Посмотри какой он пришибленный. Его бы наверное в медчасть.       Он почти начал сопротивляться и отстаивать себя, но резко распахнул глаза и подскочил (ладони не выпустил, он же не дурак какой-то).       — Фе…– пришлось прокашляться, голос хрипел, — Феликс?! — повернул голову в сторону сияющего создания, только начиная отмечать ссадины и синяки. Сердце заполошило болью. — Ты тот самый Феликс?! Ты?       — Да, «тот самый Феликс». — фыркнул говнарь, вонючка, получается, что Аен. Мозг вроде начинал потихоньку работать.       — Что значит «тот самый Феликс»? — «тот самый Феликс» звучал и выглядел возмущенно.       Поразительное знакомство ненадолго прервал Минхо. Куратор и преподаватель с ходящими желваками на лице положил аптечку на стол подле дивана. Сканирующий взгляд на миг запнулся об их переплетённые руки, — будущий возлюбленный хотел было вытащить ладони, Хёнджин протестующе замычал, — но, закатив глаза, молча ушёл. Странно, даже не орал.       — Ну что, парень, не хило тебе прилетело. Давай, пойдём, я отведу тебя к медсестре. — Неконтролируемый, гордый, зазнавшийся и зажравшийся по слухам, на деле же совершенно восхитительная, сладкая, зефирная марципанка — Феликс потряс их сцепленными руками.       — Позволь мне сначала обработать твои раны, клянусь, я аккуратно. — все моральные силы ушли на одно осознанное предложение вместо блеяния и заикания. Вроде получилось. Шансы есть. — Кстати, я Хёнджин.       — Хорошо, горе-герой. — Феликс лучезарно улыбнулся. — Кстати, что на тебя нашло? Зачем ты вообще напал на Нини? Минхо сейчас вернётся и тебе не будет так весело, я уверен, он копит ульт.       Хёнджин не торопился отвечать, осматривая содержимое аптечки, медленно откладывая необходимое на гладкую поверхность стола. Тянул время. В отражении видел — Феликс продолжает чуть позабавленно, но заинтересовано ждать ответа. Насколько к месту будет сказать «в меня вселился демон-собственник»? Мама как-то таких вещей в ухаживаниях не упоминала.       — Он кричал на тебя и я не удержался. — нейтрально-правдивый ответ тешил душу, пока заботливые руки старательно промакивали порезы, а губы нежно дули на ранки.       — Погоди, — Феликс удивлённо вскинулся, звуча абсолютно неверяще, — Ты защищал… меня?! Меня? — для убедительности тыча пальцем себе в грудь. — Я подумал, у тебя с Нини какой-то конфликт, он у нас редко следит за словами. А наживать врагов — его хобби.       — Э-э, ты чё, ахуел?       — Ммм, да?! — почему-то прозвучало вопросительно. Хенджин абсолютно игнорировал выкрик Аена, полностью повернувшись корпусом к Феликсу. — Вернее, да, конечно да! Никто не должен кричать на тебя… вернее, никто не должен кричать на людей. Вообще кричать на людей плохо, это некрасиво, неэтично, так нельзя делать.       Он вовсю тараторил и не планировал останавливаться. «От судьбы и позора не уйдешь», дополнилось в голове.       — Я не могу! Да! Не могу пройти мимо несправедливости. Особенно когда происходит вот такое. — «такое» обозначилось в воздухе грозными взмахами кулака.       Спасибо, что Хёнджин родился до того, как изобрели стыд.       Феликс во время сбивчивого, воодушевляющего монолога смотрел настороженно, но в конце открыто и звонко рассмеялся, совершенно искренне. Хенджин, безмерно очарованный, плыл маленькой лодкой в шторм на свет маяка.       — А знаешь, ты даже милый, — Феликс закусил губу и подмигнул.       Лодка тонула, гребец потерял вёсла, фильтр «мозг — рот» и, видимо, сверху рухнул сам маяк, иначе, он не имел ни одного оправдания тому, что сказал. Зверь радостно запрыгал. Предатель.       — Женись на мне, хочу тебя пиздец.       Звук забитого гвоздя в крышку гроба «как понравиться своему влажному крашу при знакомстве» — поразительно оглушающий. Хотелось позорно заплакать.       Рядом неверяще задохнулся воздухом Аен, но Феликс… Феликс смотрел прямо, не пряча глаз. Взгляд казался заинтригованным, несмотря на застенчивую улыбку. Он медленно облизал губы — Хёнджин повторил движение, не задумываясь. Улыбка тут же сменилась на плотоядную.       Зверь напрягся в восхищении.       «Моё».

***

      Хёнджину, естественно, насовали тучу хуёв за воротник за его хуёвый перфоманс. Простите за каламбур, но он немного в панике, ему можно. Кризиса ориентации у него никогда не было, всё прошло прекрасно, но вот кризис голодной звериной сущности накрыл с головой.       Минхо реально накопил ульт и психотически, с остервенением гонял его всю пару. И даже приходил на парочку чужих дисциплин.       Хёнджин был уверен, что разгадал одну из главных тайн «кто любимчик бездушной машины» — да, сразу как-то позабыв, что не верит слухам — всё же увидел своими глазами.       Мнение о кураторе ангелов испортилось ещё больше. Ведь иначе зачем он его так дрючил если не из-за драки с любимчиком? Фу! Если бы он выбирал кого ценить и баловать, то Аен в списке торчал рядом с Джисоном. А вот…       Феликс.       Услужливо подсказало сознание и встрепенуло все сигнальные системы. Хотя там и так всё находилось в раздрае, трепещало безостановочно.       Следом он получил от медсестры: за лёгкое сотрясение, неконтролируемую агрессию и синяки на лице. Она, правда, отнеслась к нему намного мягче.       Скорее всего повлиял абсолютно расфокусированный взгляд Хёнджина, пялящегося в телефон, — Феликс! дал ему свой номер, — и счастливо добавляющего к имени контакта смайлики. Опытная, наверняка понимала — там не достучишься.       Феликс.       Конечно же, он писал объяснительную начальнику курса; тот, не церемонясь впаял несколько нарядов вне очереди. Спасибо, что после выписки с больничного.       Хёнджин хотел возненавидеть Аена, сколько он ему принёс проблем, но вовремя одёрнул себя. Надо уметь признавать ошибки, ведь Феликс, ангел его сердца, заслуживал самого лучшего парня.       Феликс.       В итоге осознав, что этот бой ему не выиграть, сунул всё остальное по дальним ящикам, и с радостью окунулся в мысли о его ошеломляющей лимеренции.       Ну как окунулся? Он и не выныривал.       Сначала Хёнджин правда пытался объяснить это себе сотрясением. Но ангельский хор он слышал до, это точно.       Влюбчивость? Да никогда и не был особо влюбчивым — так, пару воздушных, быстрых романов. Определённо без примеси одержимости.       Наркотики? Тест ничего не подтвердил, Джисон отрицал причастность. Интернет говорил, что эффекта с мигающими сердечками не существует.       Чужая красота? Тоже мимо, он хоть и ценитель прекрасного, но не так чтоб с первой секунды хотеть есть с рук.       Несомненно, чувство восхищения, да даже чего-то робко скребущегося в груди ему хоть немного, но было известно. Формулировки «любовь с первого взгляда» он старался пока избегать. Но и не отрицал. Больше агностик, чем нигилист. А вот оголтелый, демонический голод и неконтролируемые собственнические порывы — знакомы никогда не были.       Всепоглощающие, тёмные, тягучие мысли не выпускали из своих лап. Он будто получил обновление или изменил прошивку, не прочитав условий контракта. А кто так не делал?       Хёнджин сам по себе, до обратной стороны костей, неисправимый романтик. Вдохновлённый идеей чистой любви творца — рисовал её нежной нотой, видел в первой капле росы и последнем луче заката, ощущал трепетным крылом бабочки, слышал в каждом чарующем и нежном звуке природы — по-настоящему ахуел от реальной её интенсивности.       Ждал — кроткую и тихую; крепкую и вечную; спокойную и ласковую. Как у его родителей.       А получил наваждение и сносящую лавину чувств.       Он чувствовал себя драконом, охраняющим сокровище; Голумом, нашедшим кольцо; доктором Фуфелшмертцем, поймавшим Перри-утконоса. Хёнджин мог продолжать эти обладающие сравнения бесконечно. Чистые и светлые (чувства и метафоры) тоже присутствовали, но меркли перед другими.       Да, он боялся этого нового и непривычного; боялся напугать напором, но больше конечно страшило потерять Феликса, так и не обретя.       Насколько напуганный, настолько и воодушевленный, Хёнджин всю неделю грёб в два русла. В первом — активно общался с Феликсом и забрасывал его сообщениями. Во втором — пытался понять, как обуздать нового себя.       И если первое весло работало исправно: хотелось верить, что это удачный (пусть и чутка на грани фола) флирт. То вот со вторым, обгрызенным веслом были проблемы.

Понедельник.

Хёнджин:

Если бы ты был едой, тебя бы запретили как слишком вызывающую зависимость.

Феликс: Ты пьян?

Вторник

Хёнджин:

Я полный идиот и это твоя вина.

Феликс: И что ты с этим будешь делать?

Среда

Хёнджин:

Ты испортил мне всех остальных людей. Теперь они все «не ты»

Феликс: С большой силой приходит большая ответственность

Четверг

Хёнджин:

Сегодня ночью я был просто парализован дикой тоской по тебе.

Феликс: Тоже любишь Ремарка, Джинни?

Хёнджин:

Да, я очень уважаю обоих, и Эриха, и Марию.

Феликс: О, Боже. Хёнджин! Феликс: Пойдешь со мной на свидание?

      Последнее сообщение висело непрочитанным на заблокированном экране телефона, слишком шокировав получателя.       Конечно, он хотел на свидание с Феликсом — он бы убил за это. Да, он хотел пригласить его сам, но трусил. Проблема второго весла всплывала сама — теневая сторона слабо поддавалась дрессировке.       Зверь внутри всё время нашёптывал: «укради», «съешь», «укуси», «врасти в рёбра». Привыкший к определённой модели поведения, Хёнджин чувствовал себя растерянным, боялся, что в момент близкого контакта тот победит рациональную часть, что кричала «вылижи». Хотя это, возможно, тоже звериная.       Он пробовал с ней договориться, объяснял правила, как упрямому щенку: «Сначала узнаем поближе, потом пометим, съедим, заберем себе», ведь по чесноку, ему хотелось ровно того же. Отсрочка казалась разумной.        Зверь — неудивительно — молчал, осуждал, наверное, за малодушие и отсутствие амбиций.       В промежутках между переговорами с самим собой, он всё-таки написал равнодушное «Да, любимый. Конечно!» Феликсу в ответ. Договорившись о месте и времени, он собрал всю решимость — разберётся по пути, этот мальчик будет его! — и усилил ресёрч.       Дел по горло, а время поджимало.       Поисковик, пестрящий ужасающей историей браузера: приход без наркотиков; внутренний зверь; желание съесть человека; одержимая любовь, — ожидаемо не привел к чему-то конкретному. Теперь только всюду всплывала куча таргетной рекламы с психиатрическими клиниками и омегавёрсными фанфиками про альф в гоне.       Сосед по комнате смотрел с подозрением и небольшим презрением — Хенджин не додумался включить режим инкогнито. Тоже, праведник нашёлся.       Сутки перед судьбоносной встречей он провел в предмандражном состоянии между сборами и истерикой.       Их свидание должно пройти великолепно, иначе он сбросится с моста и станет пеной морской! Да, он немного драматичен, и?       Он плохо спал, мало ел, на парах отвлекался и постоянно переспрашивал. Витал в облаках. Одногруппники смотрели любопытствующе, но не лезли. Аура не подходящая.       За пару часов до времени Х заколотило совсем.       На всякий случай 3 раза помылся, побрился, обмазался кремами, использовал ненавязчивый, изысканный парфюм, подобрал аутфит — не простецкий, но и не сильно вычурный. Нацепил аксессуары.       Ещё раз прогнал темы, которые хотел бы обсудить, проговорил вслух все ответы. Параллельно тренируя дыхание на четыре счёта. Вычеркнул любое потенциальное, на что мог сказать «хочу затрахать тебя до смерти, а потом съесть».       Это немного успокоило, пока он не вспомнил — вероятность никогда не равна нулю. Дыхание начинало напоминать паническое.       Последний козырь из рукава в поиске самообладания — звонок семье. Мама, несносная женщина, абсолютно громко смеялась на все переживания, охала от впервые так крепко влюбившегося сына, в конце попросив познакомить с будущим зятем поскорее. Отец отправил сообщения с соболезнованиями и плачущим смайликом.       «Точно! В следующий раз поедем к родителям, потом уж и свадьба. Торопиться некуда. Третье свидание адекватный же срок для нормального предложения?»       Хёнджин боялся оценивать чьи именно это мысли, его или зверя. Ответ мог ему не понравиться.       Попшикав от 1 до 15 раз — всего и не упомнишь — спреем для свежести дыхания, уверенно улыбнулся своему отражению в зеркале и протяжно выдохнул.       Перед смертью не надышишься. Но он был готов настолько, насколько вообще можно быть готовым к встрече с крашем, уже в дороге молясь не опозориться, по крайней мере сильно.

***

      Прогуливаясь по парку аттракционов с Феликсом, Хёнджин с ужасом осознал, что гусь свинье не товарищ и нихуя, конечно же, он не готов.       Нет, с Феликсом всё окей — он прекрасен. В светлых джинсах и белой оверсайз футболке, с растрепанными волосами и дразнящими, но не обидными комментариями.       Всё дело только в нём самом. Его, казалось бы, разумная часть была по-дурацки сильно вкрашена и лепетала откровенную чушь, когда голодная демоническая — знала только глаголы повелительного наклонения и притяжательные местоимения, но спасибо, сидела и помалкивала.       Других частей не завезли, — кроме гребца, тот правда тоже не помощник, — поэтому наверняка в глазах единственного человека, которому он хотел понравиться, выглядел полнейшим идиотом.       Хотя, если Феликс до сих пор не ушел, то значит не всё так плохо?       Он бы хотел об этом забыть, но такое хер забудешь. Хёнджин успел проебаться в первые пять секунд, когда вместе с цветами вручил грандиозное «хочу затрахать тебя до смерти, а потом съесть».       Вероятность, бессердечная ты, блять, сука!       Заготовленные вопросы больше не понадобились, — после такого приветствия любая тема для обсуждения казалась нормальной. Радовало одно — Феликс от души посмеялся, местами переходя на визг и хрюкая. Приятно быть причиной искреннего смеха, пусть и над кошмарной неловкостью.       На самом деле свидание не было таким плохим, вернее совсем наоборот, просто чудесным, несмотря на то, что Хёнджин изо всех сил держал в себе всего Билли Миллигана. Это ничуть не мешало ему на самом деле спрашивать, слушать и искренне интересоваться жизнью Феликса. Наслаждаться.       Тот много болтал. О всяком.       Про увлечения — видеоигры, стрельба из лука и выпечка; любимые мультфильмы — «Валли» и «Кошмар перед рождеством»; коллекционирование — клавиатуры и смешные шапки.       Но не упоминал ни о чем слишком личном.       Зато активно личное выпытывал у Хёнджина. Он и рад делиться историями из детства, говорил о своих родителях, школе, армии, немногочисленных друзьях, но в ответ понимал — встречные вопросы за чертой.       И он благоразумно их опускал. Как бы ни хотелось знать больше, здраво рассудил — сначала завоюет доверие, а потом, глядишь, Феликс и сам расскажет. Не всем же приятна тема семьи, может там вообще маргиналы какие-то или моральные уроды.       Дорвавшийся до предмета своего обожания, зверь был тихий и реально успокоился. Иногда порыкивал, если к ним подходил кто-то слишком близко, или чересчур заинтересованно пялился на Феликса, но в основном — паинька.       Парк аттракционов впечатлял количеством развлечений. Они попробовали почти каждое, на берегу договорившись платить по очереди. Хёнджин, конечно, противился: хотелось всё-таки зарекомендовать себя надежным и платежеспособным кавалером. Феликс лишь смеялся, что и сам хочет быть таким. Осознание возможного шанса на продолжение их истории и принятия его внезапно чокнутой натуры грело душу и пекло щеки.       Ничто не омрачало общих восторженных впечатлений.       Ни когда они случайно сбили на детских машинках (не до увечий!) местного маскота — выжил же. Ни когда Феликс пролил клубничное смузи на хёнджиновские новые белые кроссовки — розовые шнурки это круто.       Да даже репейник в волосах после совместного падения в заросли лопухов, — невесть откуда взявшихся в облагороженном парке, — н и ч е г о не вгоняло Хёнджина в грусть.       Он — безмятежный и абсолютно искренний — заверял: «всё в порядке, ничего не стоит твоих переживаний». Зверь хвалил за великодушие, урча от нежных пальцев в волосах, вычесывающих колючки.       На самом деле он давно так не веселился.       Ужин Хёнджин запланировал заранее, выбрав изысканный, но не вычурный ресторан с европейским меню.       Заведение больше подходило под категорию «семейное», но с изюминкой. Между столиками с белыми скатертями в пол достаточно пространства, чтобы не стеснять остальных посетителей; музыка — ненавязчивая и тихая, вокруг много домашних растений — идеальный аккорд для завершения идеального дня.       Вечер продолжал быть великолепным, сладким и бурлящим, между ними определённо искрило.       Хёнджин пялился не стесняясь: на переливы света в глазах напротив; на своевольный локон, создающий эльфьи очертания уха; на пухлые сердечки губ, выдыхающие смешинки и разговоры. Феликс — расслабленный и светящийся довольством, созданный богом для него одного — позволял смотреть.       Наслаждался едой, открытый как на ладони под пристальными влюбленными взглядами, болтал не прекращая и время от времени нахально подмигивал, будто принял хёнджиновское полоумие и косноязычие за новый язык и успешно подобрал код.       Хёнджин, внутренне ухмыляясь, солидарничал со зверем — ещё пара взмахов ресниц, и они его сожрут прямо здесь.       — Вам всё нравится? Как вам кухня? — официантка наконец-то поставила изрядно поникший после валяния в лопухах букет в вазу.       Видимо, пытаясь заработать 5 звезд Мишлена за обслуживание, она бесконечно крутилась около их стола: то дополнить салфетницу, то протереть солонку, то пожужжать назойливой мухой (ладно, это он сам придумал) возле их медово-сладкой атмосферы. Хёнджин, всегда вежливый и учтивый, необоснованно сильно злился — она отвлекала Феликса и крала его улыбки.       Эй, он вообще-то хотел быть монополистом на этом рынке!       Внезапно ваза с цветами перегородила обзор, и теперь вместо веснушек на скуле — перед глазами лишь синие бутоны, гипсофилы, да листья эвкалипта.       Математическое уравнение грозило потерять константу и последние нервные клетки Хёнджина. Такое невозможно терпеть.       — Чуууть в сторону. — Бормотал себе под нос, от усердия высунув кончик языка, в попытках сдвинуть остопиздевшую за секунды стекляшку вбок.       Легкая задача на бумаге — по факту сложнейший из пазлов.       Стол изобиловал: закуски, напитки, салаты и основные блюда — они заказали почти все позиции из меню, а ещё же нужны десерты! Хёнджин уже хотел было попросить приставной стол для букета — его любование Феликсом остановит разве что цунами, и то он бы поспорил, зря чтоль там где-то тусовался гребец — но:       — Простите, — почувствовав касание на плече, медленно обернулся. Девушка находилась слишком близко и пахла чем-то приторно-сладким. — У вас точно всё в порядке? Вы никак не реагируете на мои вопросы.       — Да, да. Всё отлично, спасибо. Цветы немного мешают.— Он мельком кивнул, стараясь выглядеть дружелюбным, а не жутким, и быстро вернулся к своему основному делу.       — Правда? Я думала, вы не заметите. — Нотки её голоса ему абсолютно не нравились. Лучше бы помогла, чем откровенно высмеивать перед объектом его любви.       И тут, наконец — солнце взошло — он снова увидел Феликса.       Тот потянулся через стол и успокаивающе погладил его по тыльной стороне ладони. Хёнджин, вспыхнув, и довольный донельзя, переплёл пальцы, молниеносно перевернув руку.        — Извините нас, — Феликс склонил голову к официантке, — он часто бывает слишком сосредоточенным на том, что ему по-настоящему нравится.       Хёнджин почти не слушал, ликование заполнило грудь. Интересно, на каком свидании можно попросить пару пальцев себе в глотку, чтобы не показаться странным?       Надо вернуться домой и погуглить. Глядишь и сосед совсем съедет.       Похитительница улыбок не сдавалась, чуть сжав плечо:       — Вам принести что-то ещё? — она мягко, но настойчиво пыталась заглянуть ему в глаза.       Мысли о сочетании пальцев и его рте не пускали другие в голову. Интересно, а если их, влажные от слюны, немного прикусить, какие Феликс будет издавать звуки?       — Нет, спасибо, пока ничего не нужно. Чуть позже принесите, пожалуйста, нам десерт на ваш вкус, — мягкий низкий тон вибрировал в груди, Хёнджин вскинул голову на звук и теперь любовно оглаживал глазами красивый профиль. — Едой я готов делиться.       Официантка, на удивление, очень быстро ретировалась, что-то неясно пробормотав и сверкая красными щеками. Умаялась, бедная, здесь и правда жарко.       — А ты обладаешь каким-то магическим даром убеждения, — восхитился Хёнджин. — Столько крутилась вокруг, но после твоих слов сразу ушла.       — Я просто напрямую дал понять, что ей ничего не светит, — Феликс мягко сжал пальцы и одарил игривой улыбкой. — У неё явно проблемы с чтением комнаты.       — Она, конечно, чересчур настойчива, но ты же не можешь наказать её за клиентоориентированность, — хоть девушка и не сильно импонировала ему, он правда считал немного жестокими такие радикальные меры и здесь был готов настоять на своём. — Я думаю, мы должны оставить чаевые в любом случае.       — Джинни, ты о чём?       — А ты о чём?       Феликс непонимающе хмурился пару секунд, а потом разразился смехом. Хёнджин, рассчитывающий на редкого гостя, — вновь обретённую рациональность, — опять поплыл.       — Джинни, она пыталась привлечь твоё внимание, — его ненаглядный продолжал хихикать. — Флиртовала с тобой. Я ей всего лишь хотел показать, кому ты принадлежишь. Конечно мы оставим чаевые. Здесь очень вкусно, ты, кстати, так и не попробовал этот салат, мне нравится, как апельсины сочетаются с рукколой и киноа, попробуй обязательно…       Хёнджин ухватился за одну единственную фразу, как за надувного фламинго в шторм. Гребец — третий всадник, бестолковый до ужаса — потерял даже вёсла.       — Я принадлежу тебе? — взволнованный донельзя перебил он, зверь предвкушающе замахал хвостом.       — А это ты мне скажи.       Феликс, откинувшись на спинку стула и вытащив свои пальцы из хватки, попытался грациозно закинуть ногу на ногу одним элегантным движением. Но что-то пошло не так и Хёнджин наблюдал плавную смену кадров немого кино…       А может и не плавную, просто всё двигалось, словно в слоумо. Феликс, запутавшись в длинной скатерти, с обречённым выражением лица поехал вместе со стулом, скатертью и всей посудой вниз, исчезая под столом с глухим стуком.       Не было ни грохота, ни оглушительных звуков разбитой посуды, ни крика (а вот он бы завопил).        Всё аристократично, немного театрально, красиво — под стать самому Феликсу. Он даже немного позавидовал, но тут же вскочил, услышав приглушённое мычание. Собственный стул отъехал с таким скрежетом, что Хёнджин невольно поморщился.       — Феликс, ты цел? Сильно ушибся, где болит?       Он разбирал завалы из белой ткани со старательностью собаки, откапывающей косточку.       Его «косточка», ошалело моргающая и немного напуганная, лежала среди всего бездесертового великолепия: бывшая белая футболка безбожно заляпалась соусами и напитками; вокруг валялись остатки былой роскоши — сыры, раздавленные виноградинки, остатки пасты; в волосах — листья салата и кусочки апельсинов.       Он выглядел таким нелепым, смешным и прекрасным, что зверь, в приступе щенячьего умиления, начал точить зубы о рёбра, пытаясь вылезти наружу.       Хёнджин отпустил напряжение и издал долгий хриплый звук, губы задрожали. Сначала — сдавленные всхлипы, потом — оглушительный задыхающийся высокий смех, плавно переходящий в икоту. Он трясся телом и держался за бок не в силах остановиться.       Феликс, до этого устало пялившийся в потолок, скосил глаза с немым укором. Но его собственные губы дрогнули. Сначала он фыркнул, потом хихикнул, и, закрыв лицо ладонями, наконец разразился прерывистым, тюленьим хохотом.       И вот они уже оба сидели-лежали на полу среди всей творившейся вакханалии и удивлённых посетителей, гогоча до слёз как два идиота.        Хёнджин, переполненный пузырящимся счастьем, аккуратно притянул к себе мокрого, грязного Феликса и крепко обнял.       — Конечно я принадлежу тебе. С первой встречи. Разве может быть иначе? — слова впечатывались в висок нежными губами.       Феликс сначала напрягся, затих, а потом, сдувшись как воздушный шарик, потёрся головой о его подбородок.       — Надеюсь, ты не пожалеешь.       Хёнджина, уже было собравшегося отстаивать свои светлые и безграничные чувства, бесцеремонно прервал управляющий.       — Молодые люди, прошу прощения, но я вынужден попросить…       — Всё оплачу. Сломанное, испорченное, любое, — он тоже умел перебивать. — Просто принесите счёт.       Пока администрация улаживала операционные дела, они медленно и кряхтя вылезли из-под руин. Хёнджин трепетно ухаживал за своим милым ангелом, отряхивая от остатков еды и тайком поглядывая на бывшую свободную футболку, теперича облепившую рельефный пресс. Феликс усердно делал вид, что этого не замечал.        Счёт им, видимо, насчитали конский, подъехавший интеллигентного вида хозяин заведения доверия не внушал. Феликс извинился и, быстро набрав напарнику, отошёл к дальней стене.       Хёнджин оставался поблизости, зверь почему-то вздыбил шерсть, будто чуял не ревностную, а реальную опасность. Ситуация начинала понемногу напрягать. Ощущение, что дело не в деньгах, клевало темечко.       — Я потом всё объясню. Будь милым, не спорь, быстро расплачиваемся и валим, пока не приехал Минхо. — тихий словно ниндзя, Феликс вернулся и зашептал в ухо, кожа покрылась мурашками.       Потом, словно по щелчку, переменился и манерным, высоким голосом заканючил:       — Ну мииилый, давай плати быстрее и пойдём домой. Я там верну тебе всё с процентами.       Маленькая ладонь неожиданно крепко схватила за ягодицу; Хёнджин, кое-как подавив унизительный визг, дёрнулся, но подыграл, обращаясь к зависшей официантке.       Девушка откровенно не понимала, как общее валяние в еде успело привести к этому.       — Пожалуйста, давайте разберемся с оплатой побыстрее. — Хёнджин, не будучи дураком и пользуясь случаем, заправил непослушный блондинистый локон за ухо и пощекотал кончиками пальцев шею. — Малыш хочет домой.       Влюбленный взгляд играть не приходилось.       Памятуя о всех наставлениях, они в кратчайшие сроки оплатили воистину огромный счёт и молниеносно покинули заведение. Феликс всё это время не прекращал жеманно заигрывать и трогать за все места. Зверь расслабился только спустя квартал, Хёнджин следом за ним выдохнул тоже.        Феликсовский телефон запиликал входящим уведомлением:       — О, Минхо с Аеном на месте. Хорошо, что мы успели сбежать и мне не придётся выслушивать тонну нравоучений. — членовставательный бас вернулся.        Феликс радостно висел на его плечах, не пытаясь уйти от прикосновений:        — По крайней мере не сегодня. Спасибо, что поддержал и не задавал вопросов. Ты будешь отличным агентом.       — Что вообще произошло?       — Видел хозяина? — он закивал болванчиком, — Это Пак, бывший ангел. Так случилось — он продавал секреты штаба и раскрывал настоящие личности других агентов. Его фото много в альбоме у Минхо, они были напарниками, даже дружили.       Феликс медленно выпутался из окружающих его рук, уже привычным движением цепляя пальцы послушной счастливой марионетки Хёнджина, и пошёл вперёд спиной по направлению движения.       — Я его сразу узнал. Пак постарел, конечно, но не сильно изменился. По последним данным его видели в Италии, мы не знали, что он вернулся. Пришлось звонить Аену — тот уже раскрутил ситуацию дальше.       — А почему не Минхо?       Феликс издал вопросительный звук. Хёнджин лавировал движением, мягко направляя мимо столбов и редких пешеходов.       — Почему не связался с ним? Разве это не ответственность куратора?       — Минхо бы слишком переживал и орал по инерции, набери я ему напрямую.       — Эта машинка для стрижки газона умеет переживать?       Феликс сам прокрутился под рукой Хёнджина, прильнув ближе; взгляд на мгновение стал шкодливым и немного заискивающим. Хёнджин, откровенно размазанный, настолько наслаждался отсутствием расстояния между ними и пристальным глаза в глаза, что позорный вопль от сильного щипка за бедро сдержать не удалось.       — Не называй его так, — маленький чертёнок деланно сочувственно погладил больное место и, смеясь, отступил обратно. В его тоне ни грамма злости, лишь наслаждение ситуацией и детская беззаботность. — Он на самом деле очень опекающий…       Хёнджин даже не успел возмутиться, — ляшку нещадно пекло, — как Феликс уже не прекращая болтал о своём кураторе, перемежая с историями о напарнике, их миссиях и забавных случаях. Светился.       Хёнджин, почувствовав, что заслужил крупицу доверия, слушал не отвлекаясь. Они гуляли еще несколько часов — попеременно кружась как придурошные и бесконечно обнимаясь. Делились всем на свете. Окружающее — лишь пепел в бесконечности жизни.       День — великолепен, Феликс — великолепен; Хёнджин давно не чувствовал себя настолько до помутнения в глазах счастливым. Зверь урчал послушной шавкой.       Прощаясь у дверей элитного многоквартирного комплекса, в котором жил Феликс с родителями, Хёнджин внутренне присвистнул. Он хоть и сам не из бедной семьи, но это — на уровень выше. Удивительно, по нему невозможно было сказать, что тот — простой и открытый — из настолько состоятельных. Какая-то мысль настойчиво долбила в висок. Голос Феликса прорезал тишину.       — Я, если честно, думал, что всё пройдёт по-другому. Мне казалось, ты сбежишь после первого случая.       — Какого случая? — Хёнджин бросил все попытки поймать мысль за хвост и быстро переключился.       Он на самом деле не понимал вопроса, — зверь для подтверждения искренности и беззащитности порекомендовал показать брюхо — и повернулся всем корпусом на Феликса.       — Ну того, с маскотом. Потом смузи, потом репейник, потом ресторан. — тихо перечислял тот, загибая пальцы. — Пришли мне, кстати, сколько я тебе должен, ты не обязан платить за всё сам. И прости, я не хотел портить наше свидание.       — Ты сдурел?! Это лучшее свидание в моей жизни. — Хёнджин воинственно настроен защищать свою любовь даже от самой себя.        Феликс наклонил голову вбок, а его выражение лица стало настолько красноречиво-скептическим, что, возможно, ещё пара фраз — и они бы поехали проверять вменяемость Хёнджина.       — Хёнджин, не хочу обижать твоих бывших, но с кем ты встречался, если этот сюр тебе кажется лучшим? С клоунами?       — На самом деле с цирковыми медведями. Ты видел их розовенькие пачки и милые бантики? А одноколёсные велосипеды?       Ему хотелось отвлечь возлюбленного от глупых мыслей, но увидев искренние переживания, он вновь стал серьёзным.       — Любое свидание с тобой было бы прекрасным. Ведь это ты. — Он потянул Феликса на себя, заключая в нежный кокон рук.        Хёнджин невесомо гладил недоверчивую морщинку между бровей, чувствуя восторженное покалывание пальцев.        — И если уж на то пошло, то это я боялся твоего побега. Ты как будто облит амортенцией, а я оголтелая фанатка. Рядом с тобой вообще не могу себя контролировать и постоянно несу чушь.       — Ты что, на самом деле не хочешь меня съесть? — Феликс расслабился, приняв правила игры, активно тыкая ушлым пальцем в бок, — Но если серьёзно, мне нравится как ты теряешься рядом со мной, я считаю это милым.       — Ты очень, ооочень нравишься мне. — проникновенно вещал Хёнджин, деликатно щёлкая пальцем по кончику носа, — Не хочу пугать тебя, но там, в ресторане я был серьёзен. Я правда твой.       Феликс резко стиснул Хёнджина в крепких объятиях так, что кости радостно захрустели, а сердце грозило вырваться из груди, и забубнил куда-то в область шеи:       — Пообещай, что если я стану обузой или разочарую тебя, ты мне сразу об этом скажешь.       — Ты никогда не будешь обузой! Помнишь? Амортенция, фанаты? Ты — это ты? Я кому вообще рассказывал?! — начал возмущаться Хёнджин, но получив ещё более крепкое предупреждающее тисканье, прохрипел, — Обещаю. Если тебе так легче, то обещаю.       Он услышал тихий, довольный звук; почувствовал мягкое прикосновение губ по линии челюсти. Мозг засчитал совокупность факторов за положительный ответ.       Воодушевлённый и преисполненный, он решил: подружится со зверем; отдрочит до поэтичности романтика; вернёт вёсла гребцу, вырастит новую личность на почве разрастающихся внутри чувств; не отпустит; украдёт и пометит, расшибётся — но станет для этого мальчика опорой по жизни. Этот шанс он не проебёт.       Все грани его натуры, изведанные и не очень, тянулись к Феликсу, как подсолнухи к солнцу. Если это и есть судьба — то кто он такой, чтобы от неё отказываться?

***

      Они договорились не торопиться.       Хёнджин лепетал о вёслах, зверях, романтиках и времени на дрессировку; Феликс, видимо, смирившись с непостижимостью работы его мозга, на удивление быстро согласился. Но и доверительно сообщил, что не переживёт, если Хёнджин переобуется.       В общем, друг друга они не поняли, но со всем согласились. Он только ещё больше уверился — пара они на редкость гармоничная.       — Джинни, ты же знаешь красивую традицию ста дней?       Они валялись на диване в комнате группы Феликса и Аена: последний, слава богу, куда-то ускакал с Минхо. Эти двое много времени проводили вместе, что всегда наталкивало на однозначные, но некрасивые мысли.       Хёнджин отвлекся от учебника и поднял глаза на своего! парня! (внутренний писк всегда грозил превратиться во внешний), взглядом призывая продолжать.       — Мне всегда нравился этот обычай, — Феликс также отвлекся от Нинтендо, поддерживая равноправие, — но никогда не было возможности его опробовать. Мы договорились никуда не спешить и 100 дней кажется логичным и красивым финалом.       — Я поддержу любое твоё решение. Ты хочешь отметить с размахом?       — Это секрет, но обещаю, тебе понравится.       Подмигивание и хитрая улыбка смутили. Его, в целом, смущала эта игривая сторона Феликса — он поспешил вновь спрятать лицо за учебником.       Хёнджин — весь предвкушение, сюрпризы любил жуть как. Да и традиция была правда романтичная — символизирующая переход на более серьезный этап отношений — важная веха. Папа его, например, в этот день заказал духовой оркестр. Интересно, что же придумает такой ангелок, как Феликс?       Ведь больше половины срока уже прошло! (Да, он мог сходу сказать точное количество дней, — 63! — не спрашивайте о минутах. Ответ вам не понравится).       Мысли постепенно от цветов и конфет перетекли не в то русло. Щёки запекло, стало немного стыдно и много голодно, местами липко и мокро.       Обиднее всего, что больше не получалось спихивать все плотоядные мыслишки на зверя. Тот, получив желаемое — Феликса — только урчал да ластился, ну и скулил в разлуке. Или это опять сам Хёнджин?       Чем больше они проводили времени вместе, тем больше его жадная и голодная натура успокаивалась. Всё его естество, казалось, настроено строго на одного человека. Он всё ещё немного боялся сам себя, ведь «лев влюбился в овечку», все дела, и что там ещё говорили классики? Вдруг его милый ягнёнок испугается напора?       Нет, конечно же Хёнджин видел, что тот не горная лань и трепетный цветок, и точно мог постоять за себя. Он не раз наблюдал, как в спортзале Феликс скручивал парней в два раза крупнее с небрежной лёгкостью, хотя со стороны мог и казаться достаточно хрупким.       Просто испытав первую, зубодробящую любовь, до жути хотелось сделать всё правильно, красиво и нежно. А следовательно, свою внезапно горячую природу можно было обуздать. Во имя светлой любви и конфетно-букетной эйфории. Даже целоваться решили ни-ни.       Дрочить правда приходилось безбожно часто.       Приписывая себя к стройным рядам универсалов, Хёнджин имел впечатляющий арсенал игрушек на все случаи жизни; в последние недели «все случаи жизни» встречались слишком часто, и редкие моменты свободного времени в основном наполняли его под завязку. Если вы знаете — вы знаете.       Он впервые чувствовал себя настолько сексуально неудовлетворённым, когда не метафорически, а буквально уже болели не только ладони, но и зад. Член памятку не получил, — игнорируя все попытки изгнать тёмные мыслишки, — ответственно, словно приветствуя, вставал каждый раз при виде Феликса.       Высокое либидо стало для Хёнджина сюрпризом.       Но сделка есть сделка, и если они договорились подождать, то подождут. Он надежный и не дикарь какой-то, он может держать слово! Хотя, конечно, трахнуть Феликса хотелось до дрожи. Но нет, значит нет.       Неожиданно с сублимацией неуёмной энергии ему также помог Минхо.              Хёнджин два месяца ходил за ним, как утёнок за мамой-уткой, требуя выслушать и умоляя после учёбы забрать его к себе в группу.       «Нет, господин Ли, не к Сану, Уёну и Сонхве. К Феликсу с Аеном.»        «Да, господин Ли, я знаю как пойти нахуй, но я туда не пойду.»       «Господин Ли, не надо кидаться кружками, я всё равно не отстану.»       Эти фразы стали его частыми товарищами, но упрямый и заряженный благой целью, он и не думал сдаваться, готовясь ползать на коленях и целовать ноги, если потребуется.       Однако, в какой-то особо дурацкий день, сам не понимая как, сменил тактику и неожиданно получил желаемое.       — Если вы не понимаете так, я скажу по-другому! Вы можете сколько угодно недооценивать и недолюбливать Феликса, я понимаю, что Аен ваш любимчик! Но я не позволю ему и вам так наплевательски относиться к своему парню. Я костьми лягу для защиты Феликса, и вас я не боюсь. Если потребуется, я пойду дальше, но добьюсь своего! Вы — ничто против моей любви.       Выпалив всё от чистого сердца и как на духу, он готовился и к драке, и к отчислению. В любой последовательности и даже одновременно.        Но Минхо тогда смотрел долго, пристально и как-то обречённо. От избытка адреналина сознанию Хёнджина на секунду померещилось, что в глазах ледяной глыбы он увидел крупицу уважения.       Но быстро отмахнулся. Не, хуйня какая-то.       — Как знал, блять, надо было давить в зародыше, — после долгого молчания прозвучал абсолютно пустой голос. Хёнджин, откровенно говоря, не до конца понимал, о чём речь. — Ладно, герой-любовник. Заебал. Докажешь, что ты того стоишь — можешь остаться рядом с ним. Под моим присмотром. Попади в тройку лучших за год, и я обещаю подумать.       Эта фраза открыла портал в ад. Казалось все преподаватели ополчились против него и требовали в стократ больше чем с остальных. Некоторые профессора сочувственно вздыхали, но разводили руками: «угораздило, конечно, тебя влюбиться». Он не понимал, причем тут его влюблённость, если слетел с катушек Минхо. Но не спрашивал, не до этого.       Теперь вся его жизнь крутилась вокруг Феликса — он либо нескончаемо учился, чтобы в будущем всегда быть рядом с ним, либо здесь и сейчас был рядом с ним, милуясь и наслаждаясь жизнью.       Чем они больше проводили времени вместе, тем сильнее Хёнджин убеждался, что да, это оно, то самое. Они — диаметрально разные по сути, но по касательной и краям срослись плотно. Непохожие и такие похожие одновременно, словно одна душа разделённая на два тела.       Да, слащаво, но — так похуй — ощущалось правильно.       — Что он, блять, опять здесь делает? — голос Минхо заставил вскочить с колен Феликса и выронить учебник.       — Он вообще-то здесь и слышит тебя, господин Ли. Это некультурно.       Феликс, поставив игру на паузу, не глядя притянул его голову обратно к себе на колени.       Аен завалился на кресло-грушу рядом, насвистывая мелодию из «русалочки», он постоянно так делал. Хёнджин прикол не выкупал, но уточнять не решался. Они до сих пор были на ножах, и мало ли что у ебанутых на уме. Если они опять подерутся — Феликс расстроится.       — Это мой кабинет, прекрати его сюда таскать.       — Технически, это наш кабинет.       — Хуически, Ликси. Я технически твой начальник, прекрати выёбываться.       — А то что?       Феликс в результате короткой перепалки прожигал взглядом Минхо, тот испепелял в ответ. Хёнджину же было неуютно и боязно за своего мальчика, и он ласково гладил того по колену, выражая молчаливую поддержку.       — Вот именно, вы его куратор, а не отец. Его личная жизнь вас не касается. — Рот тем временем решил, что всё-таки надо высказаться.       Ему казалось это невозможным, но испепеляющий взгляд стал в разы интенсивнее.       — Блять, должен признать, пацан, у тебя есть яйца. Но молись, чтобы ты с такой наглостью вообще смог понравиться родителям. — Минхо неожиданно рассмеялся, пятернёй зачесывая мешающую чёлку назад и обратился к Феликсу. — Когда ты ему расскажешь?       — Не волнуйся, ты им обязательно понравишься. Уже нравишься, я им часто говорю о тебе. — Хёнджин почувствовал ободряющее похлопывание по бедру, перешедшее в смачный шлепок. Он так привык, что даже не всегда вопил.       — Спорно. — Громко бросил куратор, переместившись за свой стол в углу кабинета. — Проваливай, Хёнджин. У тебя скоро пары, а нам пора обсудить новую миссию.       Бредя по коридорам, он неожиданно осознал — Феликс так и не ответил на последний вопрос Минхо. На самом деле он хоть и рассказывал о своих родителях, но знакомить не спешил.       Хёнджин знал несколько вещей.       Феликса усыновили еще маленьким, его родители бывшие ангелы и он безмерно обожал их обоих. Не удивительно, что Минхо тоже с ними знаком.       Они, вроде как, никакие не маргиналы, а уважаемые люди. Да, в итоге он, пусть поздно, но допёр, что алкаши не живут в дорогущих жилых комплексах. Справедливости ради, он никогда не говорил, что самый умный.       Его парень всегда тепло отзывался о господине Бане, которого он звал папой — добродушном здоровяке-медведе с мягким и чувствительным характером; про отца, господина Ли (Хёнджин считал ироничным, что у куратора и отца Феликса одна фамилия) упоминал — тот более строгий и колючий с виду, на деле мягкий и опекающий.       Хёнджина забавляла такая папская дифференциация, но вслух он это не озвучивал, умилялся лично.       Сам на знакомстве не настаивал, — был не до конца готов; перед родителями Феликса хотелось предстать в лучшем виде: надёжным, стабильным, прекрасно воспитанным джентльменом.       Этому немного мешал перманентно стоящий, словно у пубертатного спермотоксикозника, член. Поэтому повременить и Хёнджин считал лучшим решением.       Но к своим родителям и правда повёз на втором свидании: Феликс смущался и много краснел, но произвёл фурор, даже семейная собака, Кками, на дух не переносящая чужаков, через три минуты уже облизывала пальцы и грызла шнурки на кедах.       Хёнджин со зверем тогда порочно завидовали, но виду не показывали. Наверное. Он вообще последнее время мало в чём чувствовал уверенность.       Отец, обычно неразговорчивый, но большой фанат сладкого и готовки, активно выспрашивал рецепт печений, так заботливо принесённых его парнем к столу. Мама, абсолютно прозрачно влюблённая в Феликса с первых минут, к концу ужина вовсю тискала щёки и обращалась только «сынок», пока гордо демонстрировала все детские фото Хёнджина с голой жопой.       Уже поздно ночью, в комнате общежития, получив смс от отца «не проеби его», Хёнджин постиг — благословение получено.       Дело за малым: не проебать; очаровать родителей Феликса; стать топ три за год; перейти через 37 дней на новый уровень и при этом не сдрочиться.       Что ж, challenge accepted.

***

      Хёнджин, так активно погрузился во все жизненные вызовы, что совершенно забыл об оговоренном сроке. Он учился, виделся с Феликсом, учился, виделся, учился, виделся, в редких свободных минутках — выл.       В эту пятницу он активно готовился к ближайшему зачёту, ему не хватало баллов до автомата, оттого билеты — его лучшие друзья на ближайшие дни. Голова гудела, тело ныло от неудобной, скрюченной позы; он откровенно устал, возможно даже не ел — не помнил.       Из всего намеченного долгосрочного плана, пока только успешно получалось не сдрочиться, но напряжение и забитая голова намекали о том, что можно сделать перерыв и отвлечься.       Стратег, каким с недавних пор он стал, не мог позволить потратить много времени на самоудовлетворение.       «Оргазм нужен быстрый и мощный». Хенджин кивнул самому себе, ненадолго зависнув над коробкой под кроватью — выбрал любимый дилдо и ускакал в душ.       Вернувшись, он лениво листал телефон, размышляя, насколько реально хочет есть и заказать ли доставку, как всплыло уведомление от Феликса. Они почти не общались сегодня, тот тоже до жопы загружен на миссии и неизвестно когда мог освободиться.       Хёнджин соскучился. Он за учебники сел только от щемящей тоски внутри, хотя они не виделись всего пару дней. Хотелось встретиться до дрожи и зубного скрежета. Он быстро вошёл в переписку и оторопел, увидев фото.       Феликс. В одном полотенце, явно после душа: чётко очерченный пресс, капельки воды, блестящие на гладкой коже, изящные торчащие соски. Тонкая ткань не скрывала очевидный стояк.       Хёнджин буквально чувствовал, как его зрачки заполняют радужку, а голодные мысли затапливают сознание. Вот теперь он правда хочет есть.       Следом пришло сообщение. Феликс. 100 дней       Он не помнил, когда в последний раз собирался так быстро, отдалённо радуясь, что принял душ. Хёнджин хаотично носился по комнате, надевая штаны, параллельно истерично ища в недрах шкафа чистую футболку.       Наплевав на комендантский час и строгие правила общежития, он несся по лестнице к пожарному выходу, где по слухам легко можно было вскрыть замок. Так торопился, что не видел дороги, пока оглушительно не врезался в чью-то грудь, по инерции почти упав, но его подхватили сильные руки.       — И что мы делаем вне комнаты после отбоя? — незнакомый, но вроде не злой голос заставил замереть.       Хёнджин, пытаясь отдышаться, поднял голову.       Блять, Чан.       Миллионер, глава огромной корпорации, по слухам чудесный семьянин, стоял прямо перед ним и не сулил ничего хорошего.       Он попытался поклониться, но крепкие руки всё ещё держали его за плечи, поэтому со стороны, наверное, Хёнджин напоминал флагшток.       — О, Хёнджин, — Чан расплылся в улыбке, — рад наконец-то увидеть тебя лично.       Что. Блять. Происходит.       Откуда Чан его вообще знает? Он упал с лестницы и умер? Нет, он не может умереть, пока не потрахается с Феликсом!       — Я тоже рад познакомиться. — постарался как можно более вежливо улыбнуться.       На самом деле, если б не текущий кризис, он, наверное, махал бы помпонами от радости, что сам Чан! знает его.       Он же кумир. Легенда. Один из крутейших бывших ангелов, теперича самый главный биг-босс. Первокурсникам такие встречи даже не снились, не все текущие агенты знали его лично. Джисон умрёт от зависти.       Соберись, сейчас не это главное!       — Хёнджин, отомри, так ты чего не спишь?       — Феликс, — выпалил он, не задумываясь. Хотелось уебать самому себе.       Чан нахмурился и отпустил его, задумчиво склонил голову:       — Что с Феликсом?       Хёнджин зажмурился, быстро рассудив, что если слухи правдивы, то концепция любви ему знакома и выпалил правду как на духу:       — У нас с парнем сегодня стодневная годовщина, он приготовил сюрприз. Я бегу к нему.       — Вот оно что, — Чан добродушно рассмеялся и почесал голову, — Ну раз у вас с парнем важная дата, то ладно, беги. Только иди через главный вход, я сейчас позвоню, чтобы тебя выпустили.       Хёнджин, рассыпаясь в благодарностях и на радостях крепко обняв биг-босса, — стыдиться будет позже, — резвым сайгаком умчался вверх по лестнице.       Вдогонку ему неслось «передавай привет Феликсу!».       Пока он судорожно дрожащими пальцами вызывал такси и нервно ждал водителя, было время поразмышлять над тем, какие всё-таки везде пиздуны и сплетники. Молва об их отношениях уже дошла до главы компании.       Надо будет не забыть рассказать Феликсу; конечно после того, как он разорвет его на части.       Такси ехало непозволительно долго, стояло в пробке, пропускало других водителей, бесило медлительностью. Но Хёнджин уцепился за возможность успокоиться — получалось откровенно хуёво.       Он не помнил как вошел в комплекс, как дождался лифта. Память сохранила только момент, как он впечатал себя в Феликса, стоило только открыть дверь.       Губы Феликса — мягкие, влажные, чуть отдающие ментолом, — пиздецки податливые. Хёнджин, высвобождая весь накопленный голод, впился пальцами в шелковистые волосы и по-хозяйски толкнул язык в раскрытый рот, не встречая сопротивления.       Сквозь ошеломлённое эйфорией сознание, прорвался глухой стон. Так похуй чей.       Набатом в голове било «сожрать», «люблю» и «моё» — рычало, скреблось, просилось наружу. Выло. Требовало.       Всё как в бреду.       Не прерывая поцелуя, он прижал свою вечную одержимость к стене. Руки хаотично двигались по телу, клеймили бока, сминали бёдра. Феликс, словно слепой котёнок: тыкался носом в ответ, кусал под челюстью, не давал опомниться. Разжигал. Горел сам. Хёнджин брал, сжимал, ревнуя к воздуху; оголтелым зверем ютился ближе. Телом к телу. Чтоб ни миллиметра.       Он был до боли твёрдым, горячим, всё внутри него искрилось, щёлкало, утягивало во тьму. Протестующее мычание и толчки — словно мираж, но сильный укус в губу за секунду вернул в сознание.       Пытавшийся отдышаться Феликс — искусство и религиозный опыт. Хёнджин с садистским удовольствием наблюдал огромные разъёбанные зрачки и оттраханый вид. А ведь они ещё даже не начали…       Сердце ебашило как проклятое, грозя вырваться наружу.       В голове только Феликс, Феликс, Феликс… Воплощение всего, о чём он боялся мечтать, но чего всегда так сильно хотел. Его самая светлая и чистая любовь, его «раз и навсегда», его помешательство, сокровище, муза, смысл.        Его Бог смотрел в ответ хищно и дико, — юркий язык не прекращал облизывать губы; острые ключицы вызывающе торчали из-под ворота майки; мириады веснушек на плечах соблазняли, — манил, звал, умолял сорваться. Еле держался сам.       Хёнджин ошалело ухмыльнулся. «Съем и не оставлю ни косточки».       Сигнальные системы сбоили, но руки действовали — схватив любимое лицо ладонями, вжали большие пальцы в виски. Поцелуй — быстрый и влажный, язык грубо провёл по губам, смазав всё в одну мокрую линию. Так пошло и так сладко.       Хёнджин медленно опустился на колени, зацепив кромку штанов.       — Хочешь? — уточнил он, водя носом по низу поджарого живота и шепча молитвы в кожу. — Я дам тебе всё.       — Да, — голос Феликса, хриплый и разбитый, посылал импульсы по всему телу. Нуждающийся. — Блять, да.       С восторгом глядя на толстый, венистый член, хотелось скулить и вилять хвостом, рот наполнился слюной.       Хёнджин, не церемонясь, задал быстрый, жадный темп, то игриво целуя головку и дразняще облизывая уздечку, то уверенно заглатывая на всю длину, откровенно наслаждаясь тяжестью на языке. Глаза непроизвольно закатывались сами.       Пошлый, громкий, пускающий слюни, не стесняющийся влажных, хлюпающих звуков, с упоением отсасывающий, — верный пёс, каким он и был — одуревший от дозволения преклоняться хозяину.       Феликс не отказывал себе ни в чём, плавно двигал бёдрами, входил размашисто, крепко держал за волосы и казалось, забылся. Гортанно рычал «хороший мальчик», «красивый мальчик», «мой мальчик», тянул ближе, смотрел жадно. Просовывал к члену пальцы, оттягивая уголки губ в сторону, и поглаживал щеки изнутри.       Хёнджин натурально дурел и мог лишь счастливо скулить, отдавая всего себя остервенелому процессу поклонения.       Руками то шарил по бёдрам — мял, стараясь оставить следы; то тянулся к соскам — щипал, гладил, мечтал укусить.       Давился. Кашлял. Ни на секунду не прекращал. Не отталкивал. Не хотел. Не мог остановиться.       Зверь выл от восторга и благоговения. Его окружал запах и вкус Феликса, он ощущал его, вкушал, ликовал и наконец-то чувствовал — падал в бездну.       Когда маленькие, но крепкие ладони одновременно сжали горло и схватили загривок — мир сузился до точки. Узел внизу живота закрутился с невообразимой силой.       Толчок. Глубокий, до упора, вышиб весь воздух и последние мысли. Он кончил позорно быстро, не прикасаясь к себе, с тихим скулежом и беззвучными рыданиями, ошеломлённый мощнейшим оргазмом.       Подняв на Феликса взгляд полный слёз, поймал черноту в ответ: «Блять, Хёнджин» — Феликс с низким грудным стоном откинул голову назад, глухо ударившись о стену. Его бёдра затряслись, толчки потеряли ритмичность. Хёнджин принял всё, до мельчайшей капли, как благословение.       Он пытался отдышаться и прийти в себя, горло саднило. Но Феликс, рухнув на колени, уже активно вылизывал несопротивляющийся рот с удовлетворённым мурчанием.       Поцелуй — не успокаивающий или ленивый, а голодный и дикий — разжигал кровь вновь. Член дёрнулся.       — Ты, такой… такой… я схожу с ума от тебя, — Феликс, будто лихорадочно, шарил по телу руками, мял, щипал, оставлял синяки, кусался — сходя с ума. — Я хочу сожрать тебя. Хочу вылизать тебя. Я пиздец как хочу тебя.       Хёнджину казалось, что он попал в параллельную реальность, где голосом Феликса звучат его собственные реплики. Он совсем потерялся.       Жадные руки уже стягивали с него штаны с мокрым бельём. Взволнованные и требовательные речи набирали силу.       — Хёнджин, — Феликс умудрялся быть нуждающимся, но властным. Поцелуи-укусы по телу не прекращались ни на миг, руки вовсю гладили уже вставший член и оттягивали яйца. — Позволь мне трахнуть тебя, пожалуйста.       Он звучал голодно, говорил томно, с тяжелым дыханием, но так капризно, будто требовал конфету — Хёнджина крыло.       Он осоловело качнул головой в знак подтверждения, отдалённо размышлял о львах и овечках, и кто там кому должен был подставиться. Не то чтобы он противился, просто не ожидал.        — Словами, Хёнджин! — Феликс крепко, но нежно держал его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Какой же ты, блять, красивый.       Он произнес это с таким отчаянным пиететом и любовью, что Хёнджин бросился на него сам, шепча горячие подтверждения и обещания, перемежая их с поцелуями в ямочку между ключицами и посасыванием кадыка.       Его неожиданно легко отнесли в комнату, перекинув через плечо, звучно шлёпая по голым ягодицам.       Оказавшись на кровати, Хёнджин потерялся в пространстве и времени; зверь хныкал и грохотал от нахождения в любимых руках. Непринципиальный какой — импостер.       Он ощущал себя тряпичной (но сексуальной) куклой, которую решили затрахать до смерти. И, видимо, съесть.       Его кусали, целовали, вылизывали, мяли, щипали, оставляли синяки, засосы, доводили до предела. Требовательный рот и жадные руки, казалось, были повсюду одновременно. Тело сводило истомой.       Феликс не жалел его ни капли: крутил в разные стороны, ставил в позы. Безудержный, то вжимал лицом в подушку, упрямо втрахивая в матрас, то трепетно прижимал к себе, совершая нежные, чувственные толчки.       Хёнджин стонал, плакал, периодически чувствовал вкус чужих пальцев или языка во рту, умолял, требовал, кончал — и так по кругу.       В какой-то момент он, возможно, отключился и очнулся позже от дразнящих движений бёдер на своих коленях.       Член сдавливали чужие бархатные стенки; Феликс самозабвенно и с дикой ухмылкой пощипывал его соски.       — Джинни, — низко и с придыханием. Хёнджин не уверен, что ему было чем кончать.       Феликс, волшебное великолепие — весь в синяках, засосах, укусах и с абсолютно синей шеей — неторопливо и плавно катался на нём. Член гордо прижимался к животу, с блестящей, влажной головки медленно стекала по стволу крупная капля предэякулята.       — Я не уверен, что смогу, — прохрипел Хёнджин; горло жгло люто, но в упругие бёдра он впился с остервенением.       Услышав в ответ смех, почувствовал ускорившиеся движения.       Через пару минут активного темпа Феликс, видимо устав (ещё бы, блять), завалился на него сверху и шепнув на ухо: «прости, не удержался» — как бы извиняясь за то, что разбудил, — присосался к шее, передавая бразды правления.       Когда они закончили свой «праздничный марафон» — пришёл рассвет.       Хёнджин, прежде чем отключиться окончательно, на границе сознания отметил, что сюрприз ему и правда понравился — Феликс умеет удивлять.       Проснувшись, он не сразу понял, где находится, но тело быстро напомнило все детали. Он с удивлением зафиксировал, что не чувствует липкости и влажности во всех неположенных местах, хотя не помнил, чтобы принимал душ. Да его бы и вряд ли выпустили с кровати.       Его персональный демон сопел на подушке рядом, мило приоткрыв рот.       А ведь так и не скажешь…       Хёнджин покраснел от воспоминаний, и если бы у него оставалась хоть крупица сил, то он точно возбудился вновь от мелькающих горячих картинок перед глазами. Нещадно хотелось пить. Он осторожно поднялся, боясь разбудить Феликса, по дороге натягивая белье, и поплёлся на кухню.       Подумать только, он сам оказался ягненком на заклание. Его ошибка — он сильно недооценил партнёра, чему, по правде говоря, был безумно рад, хоть мышцы и гудели.       Дикий и равный. Хёнджин уже предвкушал насколько им будет хорошо вместе.       Квартира ахуенно огромная. Занимала пол этажа, как минимум. Он вчера ничего этого не заметил совсем; до холодильника, будто бы, добирался вечность. По ощущениям, болели даже глазные яблоки — особо пялиться по сторонам он не стремился.       Откопав в глубине ящиков бутылку воды, Хёнджин иссушённым путником присосался к горлышку. Губы пульсировали болью.       Он почувствовал крепкие руки, обнявшие его со спины, и расслабился.       Если надо — дотащит обратно, этот может.       — Милый, — Феликс прижимался к его позвонкам поцелуями, — ты куда встал так рано?       — Я больше не выдержу.       Тот беззаботно расхохотался и развернул его к себе.       Увидев любимое лицо с отпечатком подушки на щеке, Хёнджин расцвёл. Огладил тело взглядом — Феликс выглядел как человек, которого пережевали собаки. Он такого не помнил, казалось, жевали только его.       — Ты, блять, сумасшедший, — Хёнджин надеялся, что его тон выражает всю степень восторга.       — Не жалеешь?       — Ты шутишь? Это был лучший секс в моей жизни, — увидев, как Феликс, блестя хитрющими глазами, открывает рот, затараторил, — Если ты и сейчас пошутишь про клоунов, я тебя пну.       — Даже не думал, — Феликс ласково прижался к нему, устроив голову на груди, — хотел сказать, что люблю тебя.       Хёнджин и предположить не мог, что получить признание, когда ты чувствуешь себя так, будто тебя переебало асфальтоукладчиком, будет настолько окрыляющим. Он крепко стиснул своего демонического, абсолютно любимейшего ангела в объятиях, шепча признания и милые глупости в ответ.       Их отвлек отчётливый звук открывающейся входной двери.       Он пытался перебрать в голове возможные варианты развития событий, но сеть не ловила сигнал.       Хёнджин испуганно заглянул в глаза Феликсу, тот таращился в ответ:       — Кто это?       — О, это, наверное, родители, — взволнованно щебетал любимый паскудник, — Я не думал, что они придут так рано.       Они синхронно посмотрели время на холодильнике. Тот насмешливо сверкал — три часа дня.       Феликс нервно тёр место между большим и указательным пальцем на руке:       — Они ночевали у друзей. Я сказал, что мы устроим киномарафон Марвел. — он тараторил сбивчиво и пронзительно смотрел в глаза, — А потом будет семейное знакомство, и я думал, что успею рассказать тебе до вашей встречи. Пожалуйста, помни, я люблю тебя. И я просто очень боялся, что ты уйдешь, когда узнаешь, или поменяешь отношение.        Хёнджин смутно припоминал из их длительных разговоров, что то, кем были его родители, сильно влияло на отношение к самому Феликсу: люди часто пытались пользоваться этим. И что, если не семья, то статус катастрофы (вот этого Хёнджин не понимал совсем, ведь за время, проведённое со своим парнем, никогда не замечал никаких странностей — он же буквально святой) — отпугивал от него всех вокруг.        Ему, конечно, было чуточку обидно от недоверия к своей персоне, но Хёнджин старался не осуждать, сам с приколом. К тому же, чужие страхи понять не сложно. И он тоже многого боялся. Например, зверя. Как оказалось, не того. Им предстояло ещё много чего узнать друг о друге, они же только в начале пути.        Как бы ни хотел Хёнджин встретиться с родителями подобающим образом, — впопыхах оплакивая идею с костюмом и начищенными до блеска туфлями, — теперь уже ничего не изменить. Осталось выстоять этот позор и забрать себе Феликса навсегда любой ценой.        Боже, как больно думать — даже в хорошие дни, — а уж сейчас тем более.        Хёнджин пытался смотреть на своего мальчика с осуждением, но наверняка получалось с обожанием. Он-то теперь себя знал чуточку лучше. Остановив тревожные движения Феликса, взял его за руку, и успокаивающе погладил по тыльной стороне ладони большим пальцем.        Тело напомнило, что вот своего парня, оказывается, он знал хуёво.        Он сфокусировал зрение обратно на Феликса: тот выглядел немного пристыженным, предрешённым, но больше решительным. Хёнджина не торопил, уже знал, что тому надо было любую сложную ситуацию перетереть со всеми личностями. Феликс задумчиво жевал губу.       — Ликси, милый, всё в порядке, но «рассказать тебе» что?        — Хёнджин, любимый, тут такое дело…       Его перебил до боли знакомый голос:       — Ну что, герой–любовник, самое время производить впечатление.       Он в ужасе поднял глаза.       В дверном проёме, как в самых страшных кошмарах, на него смотрел ехидный Минхо, а за его спиной стоял лучезарный Чан.       Родные, сильные руки подхватили обессилевшего, полуголого Хёнджина.       Ебать.