Адский щенок

По тёмным, сверкающим после дождя улицам, мчится фейри, и её вековая уверенность рушится под быстрый, настойчивый цокот когтей, неумолимо преследующий её. Топ-топ-топ. Клац-клац-клац. Кровь всё ещё течёт у неё изо рта, пачкает руки и современное платье. Она всегда охотилась в предрассветные часы, и никогда прежде не была поймана. Никогда её так не преследовали. Топ-топ-топ. Клац-клац-клац. Она сворачивает в грязный переулок, минуя троицу людей, прижавшихся к стене и занятых наркосделкой. Обычно она бы притормозила, пустила бы в ход своё очарование и обманом заставила бы их отдать ей больше, чем те осознали бы. Если бы она сделала это сейчас, возможно, спасла бы себя. Но времени нет. Топ-топ-топ. Клац-клац-клац. Переулок упирается в сетчатый забор. Она ловко взбирается на него, спрыгивает на грязную улицу и продолжает бежать. Она знает, что эта хлипкая изгородь не остановит её преследователя. В лучшем случае — задержит на миг. Она оборачивается, смотрит широко распахнутыми от страха глазами. Топ-топ-топ. Клац-клац-шшш. Тёмная фигура на четырёх лапах врезается прямо в забор. Металл не сопротивляется, он просто плавится под взглядом красных, горящих глаз, и в сетке образуется отверстие, в которое чудище легко прыгает. Она отводит взгляд и сосредотачивается на побеге. Ни за что её многовековое существование не закончится здесь, не закончится сейчас, в грязных потрохах этого жалкого человеческого города, от лап существа, которое служит другому, и за то, что считается преступлением у тех, кто ещё не существовал, когда она уже была древней. Топ-топ-топ. Клац-клац-клац-бах. Горячие лапы врезаются ей в спину, и она с криком падает на землю, царапая руки и лицо о песок и камни. — Нет, нет! Убирайся, ты, шавка! Глухое, низкое рычание заставляет её тело дрожать от адского ужаса. Дыхание, горячее как пламя преисподней, обдаёт шею влажным жаром, когда острые клыки смыкаются на её горле — крепко, но не смертельно. Адской гончей было бы так легко покончить с ней одним движением пасти. Именно поэтому она перестаёт сопротивляться и начинает говорить. Её ровный и спокойный голос — её главное оружие. — Ты, без сомнения, отличная гончая, — произносит она. — Загнал свою добычу в угол. Я знаю, что ты связан с тем человеком, что ты вынужден выполнять его волю. Но я могла бы разорвать эту связь. Могла бы освободить тебя. И моя цена была бы гораздо выгоднее для тебя. На этот раз рычание звучит яростно — будто впивается прямо в плоть. Эти лапы с толстыми, горячими, никогда не исчезающими когтями, прорывают ткань её одежды и вонзаются в спину. — Не трать свои силы, Мэри из рода Сидэ. Ему слишком нравится заключенная со мной сделка, чтобы он захотел расторгнуть её, — новый голос звучит всё ближе; человек обходит её тело мягкими, осторожными шагами. В поле зрения появляются чёрные армейские ботинки, потом крепкие икры и бёдра, обтянутые тёмным денимом, и подол пальто, от которого тянет запахом магии. Она не обращает внимания на человека, не слушает бешеный стук собственного сердца. Обращается к адскому псу, в чьих клыках её жизнь: — Слышишь, как он говорит за тебя? Обращается с тобой, как с безмозглой псиной? Это неуважение, с которым ты не должен мириться. Освободи меня, и взамен я освобожу тебя, чтобы ты мог отомстить. Беззаботный смешок человека царапает её слух, как нож стекло. — Я бы сказал «хорошая попытка», но ты слишком далека от истины, Сидэ. — Он роется в кармане и достаёт шприц, наполненный маслянистой чёрной жидкостью, а вместе с ним что-то наподобие механического выдвижного стержня, увешанного непонятными приборами. — Только тронь меня этой штукой, и я… — Что? — грубо обрывает человек, хватает её за руку и вонзает шприц в кожу. — Обманом заставишь меня отдать тебе моего первенца? Или съешь детей, спящих в соседнем доме? — Он качает головой, пока грязная, искусственная магия растекается по её венам. — Нет. Твои убийства закончены. — Это не убийства, — она оскорблённо давит из себя. — Это моя добыча. Я так живу. — Её магия — порождение ночи и природы — извивается и шипит, сталкиваясь с неестественным, безжизненным зельем, разливающимся по телу. Ей хочется расцарапать себе руку, искупаться в лунном свете, выжечь из себя человеческую скверну. Но она остаётся неподвижной, за её спиной по-прежнему бушует адское пламя. Человек пожимает плечами: — Что ж. Я и тысячи других людей больше заботимся о жизни наших детей, чем о твоей, — он прячет в карман пустой шприц. — Я держу её, Сынмин. Отпускай. Клыки и когти исчезают с её тела, и фейри вскакивает, встряхивает руками, возвращая себе остатки достоинства. Бежать бессмысленно. Но торговаться — нет. Она смотрит сверху вниз на человека, который выпрямляется, глядя на неё и держа в руке механический стержень. Ей стоит труда удержаться от презрительной усмешки. Даже в полный рост мужчина едва ли достаёт ей до плеча. Чёрные волосы мягкими волнами ложатся на лоб, открывая тёмные глаза, которые холодно смотрят в ответ. Острый подбородок, губы херувима, в целом это красивое лицо. Под курткой и рубашкой мощно играют мышцы рук и груди, в ложбинке между ними блестят амулеты и подвески. Он держится с глупой уверенностью, свойственной многим людям. Она ощущает за спиной тёмное, пылающее присутствие адской гончей, но не оборачивается. С тем всё ясно — потерянное дело. Теперь у неё новая цель. — Сколько тебе платят, маленький человек? Полагаю, это твоя работа — охотиться на сверхъестественных вроде меня в ночной тьме. Я уверена, тот, кто платит тебе, не имеет таких средств, как я, — она делает шаг вперёд, проклиная искусственную магию, впрыснутую в её вены, которая мешает её коже светиться собственным сиянием. — Я владею магией, недоступной твоему пониманию. Вековыми мудростями, чудесами и сокровищами. Отпусти меня. Служи мне, и я… Человек поворачивает какую-то рукоятку на своём механическом стержне и направляет на неё. Воздух наполняется жужжащим звуком, и та искусственная магия, что он впрыснул в неё, внезапно разливается по венам. Фейри искажает лицо, когда это нечто закручивается в ней, растягивает, сжимает, выворачивает её тело изнутри. Пока грязный переулок не исчезает из-под ног, и она оказывается на другой плоскости бытия. В мире, из которого, она сразу понимает, ей не сбежать. Она кричит от ярости. Чанбин смотрит на пустой асфальт, где ещё мгновение назад стояла фейри — пожирательница детей, и выдыхает с облегчением. Ночь наконец-то благословенно пуста, если не считать его самого и Сынмина. В нескольких шагах от него дрожит чёрный влажный нос Сынмина. Он поднимает взгляд на Чанбина — и тот, как всегда, чувствует, как в животе всё сжимается от этих огненных глазных провалов. В облике пса Сынмин больше всего похож на добермана — подтянутый, гибкий, изящный. Короткая и шелковистая шерсть, обрубленный хвост, острые уши и яркая серебряная цепь на шее. Однако он крупнее обычного добермана, и когда он слишком долго остаётся неподвижным, от него начинают тянуться струйки дыма и лёгкий запах серы. В их квартире уже не сосчитать подпалин. Но теперь, когда угроза миновала, Сынмин в мгновение перевоплощается. Чанбин моргает, и вот уже перед ним стоит высокий, стройный мужчина, одетый в чёрные джинсы, солнцезащитные очки и кожаную куртку. Сынмин встряхивает головой, и его короткие черные волосы чуть встают дыбом от пота и жара. Серебряная цепочка по-прежнему на его шее, и Чанбин невольно смягчается, просто глядя на неё. — Ты слишком долго возился, — ворчит Сынмин. — Я всё гадал, сколько ещё ты позволишь ей болтать. Чанбин улыбается, делая шаг вперёд, и снимает с его носа солнечные очки, чтобы взглянуть прямо в эти адские глаза. — Всегда такой нетерпеливый, — говорит Чанбин, а потом резко тянется вперёд и крепко целует горячие губы Сынмина, не заботясь о том, каким лицемером его это делает. Сынмин подаётся навстречу, целует в ответ; длинные пальцы, сухие и горячие, скользят по плечам Чанбина. — Ещё немного, и я бы, пожалуй, принял её предложение, — он шепчет прямо в губы Чанбина. Желудок Чанбина сжимается. — О да? Надоела наша сделка? — Ты надоел, — бормочет Сынмин и крепче прижимает Чанбина к себе, целуя грубо и жёстко. Чанбин лишь тихо мычит в поцелуй и не делает ему замечания. Адская гончая на Земле — штука странная. Шесть лет назад Чанбин нашёл огромного чёрного пса, умирающего в призывном круге, окружённого телами и пеплом. Он чуть было не отправил его обратно в Ад тут же, но небольшое расследование и наблюдение сложили для него куда более очевидную историю. Трое колдунов вызвали демона, и тот действительно пришёл. Только не один, а с отрядом адских псов. Сделка сорвалась, заклинание было плохо составлено, и все трое, вместе с демоном и его адскими гончими, сгорели. Все, кроме одного. Когда Чанбин вошёл в подвал, больше похожий на темницу, на окраине города, единственным живым существом там оказался потусторонний пёс с горящими глазами, который поднял голову с лап и уставился на него. Он был худым, как жердь, рёбра и бёдра выпирали из-под грязного меха, шипастый ошейник свободно болтался на шее. Чанбин сразу же признал в нём адскую гончую. А потом пёс сделал то, чего, по всем гримуарам, быть не могло: превратился в человекоподобное существо. — Человек, — его голос звучал хрипло и слабо. — Ты охотник или добыча? — На нём висели лохмотья, которые колыхались, пока он поднимался на ноги. Это, конечно, не были джинсы и футболка, скорее что-то, что напомнило Чанбину о средневековых крестьянах, изорванное и обугленное до такого состояния, когда и одеждой это сложно назвать. Чанбин знал, что не стоит давать прямые ответы сверхъестественным существам. Сейчас было важно взять разговор под свой контроль. Он прищурился. — Кто ты? Демон? Трикстер? Ты был похож на адскую гончую, но ни одна из них не может принять человеческий облик. Сынмин покачал головой. Шипастый ошейник, обвивающий его мохнатую шею в собачьем облике, остался и на этой, человеческой форме. Если бы не крошечные язычки пламени в зрачках, Чанбин принял бы его за человека. — Я — адская гончая. Полагаю, что мы тоже являемся демонами. У всех нас есть второй облик, но тот, кто надевает ошейник, управляет нашей формой. Обычно им нужны наши способности охотников. По мере того, как он говорил, становилось очевидным его изнеможение. Его голос терял силу, и он скорее рухнул, чем сел на опалённый, покрытый пеплом бетон, всё ещё исписанный оккультными непонятными символами. Чанбин старательно сохранял невозмутимое выражение лица. То, что демон отвечал прямо, доказывало, насколько он отчаялся. Демон в более сильной позиции выудил бы у человека всю необходимую информацию, прежде чем раскрывать что-то о себе. Сейчас же перевес был явно на стороне Чанбина, и было очевидно, что этот демон не заинтересован в играх за власть. Это заставило Чанбина немного расслабиться. — Как долго ты здесь находишься? — спросил Чанбин. Его вызвали расследовать исчезновение колдунов, их друзья и родные забеспокоились, когда те пропали слишком надолго. Колдуны — народ терпеливый, привыкший к тому, что ритуалы тянуться неделями или месяцами, поэтому никто не забеспокоился, пока…. Сынмин указал на крошечное, грязное оконце, расположенное под потолком подвала. — Солнечный свет проникал в это окно шестьдесят восемь раз с тех пор, как нас вызвали. Чанбин склонил голову. Это было долго. Он ничего не знал о том, что нужно адской гончей для поддержания здоровья, но по измождённому виду понял, что два месяца без пищи и магии — это слишком долго. — Почему ты не ушёл? Сынмин, сидя со скрещёнными ногами, невесело рассмеялся. — Я не связан ни с демоном-хозяином, ни с Адом, ни с Землёй. Я заперт здесь, в этом круге. Чанбин скрестил руки на груди, постукивая носком ботинка. — Зачем тебе эти связи? Сынмин опустил голову на ладонь, потёр лоб. Лохмотья его рубашки собрались складками под острым локтем, упершимся в колено. — Такова моя природа. Я порождение ада и могу свободно бродить по нему. Но только там. Я попал сюда по воле моего демона-хозяина, — он провёл пальцами по кучке пепла рядом. — С его смертью эта связь оборвалась. Колдуны могли связать меня, но не сделали этого. Так что теперь я брошен на произвол судьбы, — он запрокинул голову и с глубоким вздохом закрыл глаза. — Ты устал? — тихо спросил Чанбин. Сынмин повернул голову в сторону, и тусклое пламя в его глазах прожгло Чанбина до самой груди. Внутри Чанбина всё сжалось, не неприятно, но тревожно. — Устал и голоден, — он подтвердил. Чанбин прикусил губу. Он занялся расследованием паранормальных явлений из сострадания. Ведь не все сверхъестественные существа несли угрозу, так же как и не все люди были невинны. На самом деле, Чанбин гордился тем, что беспристрастно и без предубеждений помогал всем, кто попадал в беду. Правда, в прошлом он пару раз обжигался, когда его проницательность оказывалась неверной. Но если этот адский пёс и правда застрял где-то между мирами, в каком-то магическом лимбе, без привязки ни к Аду, ни к Земле, то Чанбин хотел бы помочь. Тем более, Сынмин не убивал тех колдунов. Он просто застрял внутри круга. — Ты бы хотел, чтобы я отправил тебя обратно в Ад, где ты будешь свободен? Взгляд Сынмина заострился. — Есть другие варианты? Ах. Значит не настолько отчаявшийся, чтобы отказываться от переговоров. — Возможно, — Чанбин задумчиво постучал пальцами по бедру, а потом добавил: — Я вернусь. Он наполовину ожидал, что адская гончая окликнет его, попросит остаться и помочь ему. Но тот промолчал. Ничего, кроме тишины, не последовало за Чанбином, пока он поднимался по лестнице и выходил на улицу, чтобы словить связь. Он набрал Минхо. — Чанбинни! Что такое? Чанбин улыбнулся, услышав лёгкий, непринуждённый голос друга. Минхо был ходячей библиотекой оккультных знаний. Настолько одержимый всем сверхъестественным, что уже давно мог бы стать практикующим ведьмаком. Однако он им не был. По его словам, «практиковать» это слишком утомительная работа. — Мне нужно твоё мнение о том, лжёт ли этот демон или нет. — Рассказывай. Чанбин пересказал всё, что поведал ему Сынмин. — Звучит логично, — Минхо подвёл итог, дослушав до конца. — Адские гончие никогда не появляются сами по себе. Всегда у кого-то на побегушках. Я думаю, он сказал правду. Может, Чанбин сошёл с ума, но эта мысль не давала ему покоя всё время, что он наблюдал за адским псом. — Это будет глупо — привязать его ко мне? — О? — голос Минхо стал насмешливым. — Захотел стать хозяином щенка? Чанбин мгновенно вспыхнул и чуть не оглушил Минхо, заорав в телефон: — Йа! Он — адский пёс. Свирепый зверь. Кто вообще говорил о щенке? Но фырканье Минхо глубоко возмутило Чанбина: — Но что-то я не слышал возражений о роли хозяина. — Я… — Да ладно, Бинни. Я уже по голосу слышу, как сильно он тебе нравится. Красивый, нуждается в спасении, язвительный, но уязвимый? Прямо твой тип. Чанбин застонал, но Минхо продолжил. — Я знаю, что ты не стал бы привязывать его к себе сексуально. Ты бы не принуждал его. Ты можешь быть заинтересованным и при этом оставаться хорошим человеком, — тон Минхо сменился на слегка раздражённый. — Я знаю, как много это для тебя значит. Чудак. — Ага… — Так что, отвечая на вопрос, который ты не задал: всегда есть некоторые риски в заключении сделок с демонами. Но с адским псом должно быть проще, чем с независимым демоном, поскольку их ритуалы подчинения довольно односторонние. Однако есть несколько случаев, когда адские гончие служили людям, а не демонам. Так что да, ты можешь сделать это. Если он захочет остаться на земле, то у тебя мог бы появиться хороший помощник, даже если ты не обзаведёшься парнем. — Да я не пытаюсь завести пар… — Расскажи это кому-нибудь другому, — Минхо его легко перебил. Этот мелкий гад был слишком самоуверен. — Так ты хочешь узнать, как привязать его к себе, или нет? — Да, пожалуйста, — проворчал Чанбин, и пока Минхо диктовал, делал заметки в бумажном блокноте, неловко зажав телефон между плечом и ухом. Может ему наконец стоило купить блютуз? Потому что шею уже сводило. — Вау. Ты не шутил насчёт односторонности, — сказал Чанбин, перечитывая записи. — Да. Адские гончие связаны служением. Это скорее не сделка, а «делай, что я сказал, или превратишься в пепел». Хотя в некоторых источниках упоминается энергообмен для поддержания жизни пса. — Спасибо, Мин. Я это учту. Когда Чанбин снова спустился по лестнице, Сынмин лежал на спине, всё ещё в человеческом облике. Адский пёс приоткрыл узкие, пылающие глаза, и ничего не сказал. Чанбин прочистил горло. — Если ты не хочешь возвращаться в ад, то я мог бы стать твоим хозяином. — По спине пробежала дрожь, но Чанбин гордился, что сумел сказать всё это без запинки. — Я мог бы привязать тебя к себе. Вывести из круга. Показать, на что похожа Земля. Сынмин медленно поднялся, его длинные, гибкие конечности двигались с усталой, болезненной грацией. — И чего бы ты ожидал от меня? Чанбин шагнул вперёд и уселся на землю по другую сторону призывного круга. Если бы он захотел, то мог мы протянуть руку и дотронуться до адской гончей. С такого расстояния черты пса казались ещё более красивыми и в то же время более изможденными, чем думал Чанбин. Его сердце сжалось от сочувствия. Я был бы хорошим для тебя. — Я занимаюсь расследованием паранормальных явлений, — начал Чанбин. — Я бы хотел, чтобы ты помогал мне искать людей. Я полагаю, что ты отличный следопыт. На четырёх лапах — уж точно быстрее меня. И уверен, что ты знаешь о некоторых сверхъестественных вещах больше меня. Сынмин склонил голову набок, явно собачий жест. — Значит, ты хочешь, чтобы я помогал тебе в твоей работе. Чанбин пожал плечами. — Было бы неплохо. Если ты не хочешь, то ничего страшного. Единственное, о чём я попрошу: не причинять вред мне или другим. Не разрушать. — Он вздохнул. — И я понимаю, что по своей природе ты должен повиноваться своему хозяину. Обещаю, что не стану злоупотреблять своей властью. Эти пылающие глаза впились в Чанбина. Лицо Сынмина оставалось абсолютно непроницаемым. — Ты позволил бы мне выбирать? Чанбин кивнул. — Да. Похоже у тебя в жизни было не так уж много свободы. А я считаю, что свобода — это право каждого. Сынмин прищурился: — Но не свобода причинять вред другим. Уголки губ Чанбина дрогнули, превратившись в кривоватую улыбку. — Верно. Это тонкая грань, но да. Жить среди людей — значит заботиться и о других тоже. Хотя бы немного. — Его пальцы едва заметно вздрогнули, будто хотели потянуться вперёд. — Тебе нравится причинять боль людям? Сынмин моргнул один раз, медленно, будто каждое движение требовало усилия. — Я… не знаю. Меня всегда заставляли охотиться и калечить. Но… я не знаю, нравится ли мне это. Чанбин кивнул. — Если бы ты был свободен от этого круга, что бы ты хотел сделать? — Съесть столько говядины, сколько сам вешу, и принять ванну, — Сынмин ответил без раздумий. Это заставило Чанбина расхохотаться. Какая чудесная обыденность. — Ты знаешь, что такое говядина? Сынмин кивнул, и измождённое лицо чуть посветлело и смягчилось, становясь мечтательным. — Я дважды бывал на Земле. И один раз нас кормили говядиной. Это лучшее, что я когда-либо пробовал. Чанбин не смог сдержать мягкой улыбки, которой одарил адскую гончую. — И это всё, что тебе нужно, чтобы выжить? Еда? Что насчёт того, чтобы брать энергию у хозяина? Сынмин покачал головой, возвращаясь из своих мечтаний. — Это не часть связи. Я не могу забирать энергию. Связь просто даёт мне тонкую нить жизни, чтобы я не умер. И всё. — Он провёл пальцами по шипованному ошейнику, свободно болтающемуся на худой шее. У Чанбина не было причин подозревать его во лжи. Ну, может, и были, но интуиция (и Минхо) подсказывали, что адскому псу можно верить. — А что потом? Когда ты поешь и примешь ванну? Что ты хочешь делать дальше? Он пожал плечами: — Я не знаю. Посмотрим, чем Земля отличается от Ада, я полагаю, — он облизнул губы. — Когда я был здесь в последний раз, я слышал про нечто с названием «бейсбол». Мне интересно, что это. Похоже, это действительно может сработать. — Что ж, я бы с радостью показал тебе все эти вещи. Если ты предпочтёшь исследовать Землю вместе со мной, а не возвращаться в Ад, то мы можем сделать это прямо сейчас. Тусклое пламя в глазах Сынмина вспыхнуло ярче. — Да. Свяжи меня с собой, человек. — Меня зовут Ча… Сынмин вскинул руку. — Скажешь после того, как свяжешь меня. Так будет безопаснее. Чанбин довольно усмехнулся. Он знал. Знал, какую силу несут собой имена. Однако он думал, что может доверять адской гончей, и не возражал назвать своё имя чуть раньше положенного. Очевидно, он был прав. Если адская гончая уже сейчас пыталась защитить его. Чанбин кивнул: — Как скажешь. Но ты должен назвать мне своё имя. Адский пёс кивнул и выпрямился, удерживая взгляд Чанбина. — Я — Сынмин. — Сынмин, — тихо повторил Чанбин, почти шёпотом, словно молитву. Красивое имя. Приятное на вкус, тёплое. Он прочистил горло. — Сынмин, ты хочешь, чтобы я связал тебя со мной — чтобы ты мог бродить по Земле рядом со мной, связанный только самой лёгкой нитью, какую я сумею создать? Эти слова не были частью ритуала, но Чанбин чувствовал, что должен произнести их. Впервые на лице Сынмина мелькнула тень улыбки. — Да. Сделай это, человек. И Чанбин сделал. Надрезал руку (не ладонь, вы знаете, как часто используете ладонь? На теле так много мест, откуда можно взять немного крови), и кровью вывел имя Сынмина прямо между ними, разделяя старую линию призыва пополам. Сынмин резко вдохнул, будто впервые за долгое время почувствовал воздух. В ту же секунду шипастый ошейник осыпался прахом. Его губы чуть приоткрылись, глаза зажглись, и Сынмин наклонился вперёд, склонив голову. Минхо говорил, что нужно будет закрепить что-то на шее Сынмина. Чанбин обыскал карманы, но не нашёл ничего подходящего. К счастью, на нём была серебряная цепочка — не столько украшение, сколько оберег от вампиров и оборотней. Минхо заверил его, что серебро не вредит демонам. Чанбин расстегнул цепочку и протянул руку через уже мёртвую линию круга призыва. Его пальцы коснулись волос Сынмина и горячей, шершавой кожи на шее. Жар удивил. Шершавость — нет. — Я, Со Чанбин, связываю с собой Сынмина, адскую гончую. С этим ошейником он будет подчиняться моим словам, моим мыслям и моим намерениям, служа мне, пока я не освобожу его, — произнёс он, застёгивая серебро на шее Сынмина. На этом ритуал должен был закончиться. И всё же Чанбин добавил ещё одну строку. — И обещаю относиться к нему как к равному и помочь ему обрести свободу здесь, на Земле. Сынмин удивлённо посмотрел на него. — Чанбин, — он пробормотал, прежде чем его глаза закатились, и он обмяк, рухнув прямо ему на грудь без сознания. Чанбин вынес его оттуда, отвёз домой, накормил, одел, и ухаживал за ним, пока тот не вернул себе силу. Потребовался год, чтобы убедить Сынмина, что Чанбин действительно не собирался злоупотреблять своей властью. Ещё год, чтобы помочь Сынмину разобраться в своих предпочтениях, что ему нравится, что нет, чтобы он нашёл свои маленькие радости и увлечения. Ещё год понадобился Сынмину, чтобы влюбиться. (Чанбин пришёл к этому в середине второго года). По крайней мере, Сынмин не стал скрывать этого. — Хён, — он легко сказал. — Кажется, я влюбился в тебя. Хочу делать с тобой то, что делают парни. Как Минхо и Джисон. Как Хёнджин и Чонин. Как Чан и Феликс. Ты бы сделал это со мной? В ту ночь они поцеловались. И переспали на следующую. И теперь Чанбин и его парень-адская гончая возвращаются домой, в свою квартиру. Фейри надёжно заперта. Каждый раз, когда Сынмин украдкой бросает на него взгляд, Чанбин лишь крепче прижимает его к себе, обнимая за узкую талию. Дверь за ними щёлкает, и они скидывают куртки. На Чанбине простая майка, на Сынмине футболка и его серебряная цепочка, сверкающая в полумраке. Сынмин подходит ближе, и Чанбин выжидающе поднимает голову. Но Сынмин не целует. Нет, его взгляд опускается, и он нежно берёт руку Чанбина, проводит пальцами по внутренней стороне предплечья. Чанбин следит за его взглядом и видит, как Сынмин ласкает рубец, тот самый, что остался после их связи. — Я рад, что ты тогда сделал это, — тихо говорит Сынмин. — Я рад, что теперь я здесь. Чанбин улыбается и уверенно берёт его за подбородок, как раз так, как Сынмину нравится. Заставляет Сынмина посмотреть ему в глаза. — Никогда не был так рад пролить кровь, щенок. В конце концов, это помогло мне заполучить тебя. Сынмин краснеет, и огоньки в его глазах превращаются в два маленьких солнца. Он сильнее сжимает руку Чанбина. — Ты получил меня, да. А теперь возьми меня. Улыбка Чанбина превращается в хищную усмешку, тень скользит по лицу. — С удовольствием. С этими словами он перекидывает смеющегося Сынмина через плечо и уверенно направляется в их спальню.