Новая жизнь.

Утро следующего дня встретило их неестественной жарой. Солнце висело в безоблачном небе ослепительным, безжалостным диском, выжигая последние следы ночной прохлады. Воздух над горными тропами колыхался маревами, а от нагретых камней исходил густой, знойный жар. Сегодняшним испытанием был кросс на выносливость — многокилометровый марш-бросок по самым сложным и извилистым тропам в окрестностях лагеря. Студенты, разделенные на группы, двигались в разном темпе. Рина шла в середине своей колонны, прислушиваясь к собственному телу. Ее крылья, несмотря на полное заживление, все еще отзывались легкой, фантомной ломотой при каждом неловком движении, напоминая о пещерном завале. Они поднимались по узкой, петляющей тропе, высеченной в самом склоне горы. Слева вздымалась почти отвесная каменная стена, испещренная трещинами и поросшая цепким колючим кустарником. Справа зияла пропасть, дно которой терялось в сизой дымке. Воздух был наполнен лишь тяжелым дыханием студентов и скрипом щебня под подошвами ботинок. Бакуго, как всегда, рвался вперед, возглавляя группу. Его алая форма маячила в десятке метров впереди, он прокладывал путь с той же неукротимой яростью, с какой делал все остальное. Именно в этот момент, без предупреждения, гора вздохнула. Сначала послышался тихий, почти неощутимый скрежет, словно где-то в глубине породы проснулся гигантский зверь и пошевелился во сне. Птицы, сидевшие на уступе, разом взметнулись в воздух с тревожными криками. — Что это? — кто-то позади неуверенно спросил. Но времени на ответ не было. Грохот обрушился на них, оглушительный, физически ощутимый удар по барабанным перепонкам. Это не был звук взрыва — это был низкочастотный, животный рев самой горы. Тот участок скалы, что нависал над тропой, пришел в движение. Огромные, размером с небольшой автомобиль, глыбы камня, вывернутые из своего тысячелетнего ложа, сорвались вниз, подминая под себя кусты и выворачивая с корнем чахлые деревца. — ОБВАЛ! Хаос был мгновенным и абсолютным. Студенты бросились врассыпную, но куда бежать? Узкая тропа не оставляла пространства для маневра. Пыль, густая и удушающая, как саван, поднялась стеной, скрывая все вокруг. Крики, приглушенные грохотом, звучали доносились словно из-под толщи воды. Рина, оглушенная, на мгновение потеряла ориентацию. Когда пыль чуть рассеялась, она увидела, что они с тремя другими студентами — среди них была и маленькая, хрупкая Юй Айявара — оказались отрезаны от основной группы грудой свежеобвалившихся камней. Они стояли на крошечном пятачке тропы, за спиной у них — пропасть, перед ними — непроходимый завал, а над ними — все еще нестабильный, дымящийся склон. И тогда она его увидела. Еще один валун, самый большой из всех, медленно, почти величаво, качнулся на краю уступа прямо над ними. Он был монолитен, неподъемен, настоящая скала. И он падал. Прямо на Юй, которая, парализованная ужасом, не могла сдвинуться с места. Мысли в голове Рины прекратились. Остался лишь чистый, обжигающий инстинкт. Расчет времени, траектории, скорости. Ее собственные только что зажившие крылья, боль, которая может вернуться, — все это было стерто одним простым уравнением: спасти ее. Она рванулась вперед, толкая Юй в сторону, в относительно безопасную нишу, и развернулась, подставляя под сокрушительную тяжесть свои крылья, сомкнутые в единый щит. Она зажмурилась, готовясь принять удар, который, она знала, может сломать ее навсегда. Но удар не пришел. Вместо него в ее сторону метнулась алая молния. Это был Бакуго. Он, находившийся впереди и уже успевший укрыться, в тот миг, когда валун сорвался вниз, развернулся и помчался обратно. Не от опасности, а к ней. К ней. Он не стал взрывать валун. Его тактический ум, отточенный в сотнях боев, мгновенно оценил ситуацию: взрыв такой мощности в неустойчивой породе вызовет новый, смертоносный ливень из камней. Нельзя разрушать. Нужно удерживать. И он сделал нечто немыслимое. Он подставил под падающую глыбу собственное тело. — ДЕТРОНАТ СМЭШ! — его крик был не боевым кличем, а сдавленным, хриплым стоном нечеловеческого усилия. Обе его руки, с которых во все стороны бились ослепительные, хаотичные вспышки, уперлись в грубую поверхность камня. Он не отбрасывал его. Нет. Он стал живым, дышащим контрфорсом. Взрывные импульсы, вырывавшиеся с ревом из его ладоней, создавали не разрушительную волну, а колоссальное давление, направленное строго навстречу массе. Он удерживал его. Остановил падение на полпути. Его тело согнулось под невыносимой тяжестью, мышцы на руках, шее и спине вздулись, налились кровью, словно вот-вот лопнут. Каждое сухожилие, каждый нерв были натянуты до предела. Скрежет камня по камню смешивался с его собственным рычащим, прерывистым дыханием. Пот стекал с его лица ручьями, смешиваясь с пылью. — НОХАРА! — его голос сорвался на утробный, отчаянный рев, в котором не было ни капли привычной ярости, только первобытный, животный страх. — УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! ПРЯМО СЕЙЧАС! В этот миг, глядя на него, Рин все поняла. Она увидела не того Бакуго, что рвался к славе и вершине. Она увидела героя. Героя, который, стиснув зубы и рискуя быть раздавленным в лепешку, подставлял себя под удар, чтобы спасти других. Чтобы спасти ее. И она не послушалась. Вместо бегства ее крылья с силой распахнулись, поднимая новые вихри пыли. Она не стала атаковать камень — это было бы бессмысленно. Она подлетела к нему сбоку, к тому краю, что был ближе к обрыву. — ДЕРЖИ! — крикнула она ему, и ее голос прозвучал с незнакомой ему прежде силой и верой. Она уперлась крыльями и всем телом в боковую грань валуна, создавая дополнительный вектор давления. Ее мышцы горели, перья трещали под нагрузкой, но она чувствовала, как камень, все еще неумолимо давящий на Бакуго, начинает по миллиметру смещаться. Это была титаническая борьба двух воль против слепой силы природы. — ВМЕСТЕ! — проревел он, понимая ее замысел, и усилил импульсы. С последним, совместным нечеловеческим усилием они перенаправили гигантскую глыбу. Она, с оглушительным гулом, покатилась по краю тропы и рухнула в пропасть, ее падение закончилось глухим, продолжительным раскатом далеко внизу. Сила, державшая их, иссякла. Они оба рухнули на землю, на колени, охваченные приступами судорожного, хриплого кашля, их тела дрожали от перенапряжения и выброса адреналина. Они были покрыты толстым слоем серой пыли с головы до ног, словно призраки. Первым движением Бакуго, еще не отдышавшись, было резко отползти к ней. Его рука в грязной перчатке с силой впилась в ее плечо, не давая ей упасть. Его глаза, широко раскрытые, с горящими, как угли, зрачками, лихорадочно бегали по ее лицу, по ее крыльям, выискивая кровь, переломы, любые признаки ранений. В них не было ни капли гнева. Только дикий, неподдельный, еще не улегшийся ужас. — Я же... — его голос сорвался, стал тихим и хриплым, — сказал... убирайся... черт тебя дери... Но его рука не разжимала ее плечо. Она, впиваясь в нее, словно якорь, говорила о другом. Говорила о том, что его крик «убирайся» был на самом деле мольбой «останься жива». И в этой немой речи, в этом дрожащем от напряжения прикосновении, в этой тишине, наступившей после грохота, между ними рухнула последняя стена. Остались только они — два изможденных, испуганных существа, спасшие друг друга ценою невероятного риска, и гулкое, все заполняющее эхо от прозвучавшей в них правды.