praedatores

Зверь всегда приходил под покровом ночи. Бенджамин надевал свою ночную рубашку, ложился и ждал. Он никогда не мог угадать, что произойдёт этой ночью. Оставалось только ждать. Иногда он засыпал, и ничего не происходило. Если кто-то и был в комнате ночью, он этого не знал. Иногда зверь приходил, забираясь через окно или дверь, и сидел, наблюдая за ним. Зверь молчал, и Бенджамин ничего не говорил, и в такие ночи тоже ничего не происходило. Бенджамин засыпал, и с утра в комнате уже никого не было. Иногда зверь приходил, и у него были намерения. Сегодня был именно такой день. Окно открылось практически бесшумно, хотя обычно пронзительно скрипело. Бенджамин замер на кровати, не смотря в ту сторону. Уже того факта, что Радунхагейду обозначил своё присутствие, было достаточно, чтобы понять, что это будет за ночь. Шаги были тихие, и даже слыша их, Бенджамин лежал на боку, свернувшись калачиком, надеясь, что Зверь просто сядет в углу комнаты. Мужчина этого не сделал. Шаги на секунду затихли, а потом Бенджамин почувствовал, как кто-то скользнул на кровать, прижавшись к его спине. Сильные руки обвили его, крепко прижав к горячей, как печка, груди. Бенджамин помнил, что в первый раз было больно. Он не особенно сопротивлялся тогда, если честно, просто позволял Радунхагейду делать всё, что захочет. Это было странно, обжигающе стыдно, неловко приятно в самом первобытном смысле, и это было больно. Он лежал на спине, не сопротивляясь, и Зверь раздвинул его колени, словно Бенджамин был какой-то шлюхой. Радунхагейду использовал какое-то растительное масло, намазав им свой член (и слава Господу за это), и было больно. Он помнил, что у него выступили слёзы. Он помнил, как Радунхагейду наклонился, чтобы слизать их с его щёк. Он помнил, что назвал Радунхагейду зверьём. Помнил, что Радунхагейду это понравилось. С тех пор стало лучше. С тех пор Бенджамин научился наслаждаться процессом. С тех пор Зверь научился приносить удовольствие. С тех пор Радунхагейду научился действовать по-другому. Как сейчас. Руки медленно скользили вниз, но Бенджамин пнул его, и они вернулись, продолжая крепко прижимать его к себе. Бенджамин закатил глаза. Он чувствовал возбуждение Радунхагейду, прижимающееся к его спине, чувствовал тяжёлое горячее дыхание Зверя — тот очень хотел получить его тело. Но теперь Зверь сдерживался, предпочитая играть в покорность. Радунхагейду знал, что это пугало Бенджамина гораздо меньше, чем та неумолимая настойчивость, которая была в самом начале. Бенджамин ни за что бы не признался, что его заводила та сила, которую Зверь демонстрировал, когда был настойчив. Радунхагейду всё же надоело быть покорным и просто лежать, прижавшись к нему, — Бенджамин знал, что тот хочет действовать, хочет просто взять, и Бенджамин не смог бы его остановить, если это всё же случиться, что было, в самом постыдном смысле, привлекательно. Мужчина был воплощением силы, все эти мышцы на его теле, и Бенджамин видел, как тот превращался в волка, медведя и орла — казалось, что Зверь не подчинялся известным ему законам мира, если не хотел. Его нежно, но твёрдо перевернули на спину, и Бенджамин привычно согнул ноги в коленях — если ему нравилось ощущение того, как Зверь раздвигал его бёдра, что ж, кто бы мог об этом узнать? Его ночная рубашка в такие моменты больше мешала, но Бенджамин предпочитал немного неудобств, когда альтернативой было бы замёрзнуть ночью. Радунхагейду её наличие совсем не волновало, так что рубашка оставалась. Иногда Бенджамину казалось, что Зверь любил ощущение одежды на нём — любил задирать рубашку до подмышек, любил, как Бенджамин запутывался в ней, становясь ещё более беспомощным перед ним. Зверь развёл его ноги и со странным любопытством уставился на его промежность. Бенджамин занервничал: такого раньше не случалось. Обычно внимание Зверя было сосредоточенно на его лице, и часто взгляд был просто невыносим, но Радунхагейду никогда не показывал своей заинтересованности в этой его части тела. Бенджамин поёрзал, и мужчина вышел из своего странного оцепенения, прежде чем резко опуститься вниз. Бенджамин чуть не подпрыгнул на кровати: горячий язык, медленно лизнувший его член, совершенно вывел его из строя. Такого никогда раньше не происходило. Это было приятно. Было тепло и влажно, и Радунхагейду явно наслаждался процессом, работая над ним своим языком, будто бы Бенджамин был какой-то сладостью. Руки крепко сжимали его бёдра, нежно разминая их, и, отвлечённый языком, Бенджамин совершенно не был готов к пальцам. По крайней мере, Зверь раньше использовал пальцы. Он догадался растянуть его на третий или четвёртый раз. Было странно, впрочем, не больно, и от нового чувства растяжения Бенджамин извивался на кровати, пытаясь уйти от ощущений. Хватка у Зверя была железная: Бенджамин не смог бы сбежать, даже если бы хотел. А потом Радунхагейду что-то сделал своими пальцами. Бенджамин даже не мог подобрать слов, чтобы это описать: глубинное удовольствие, как будто кто-то погладил его по члену, но изнутри, и всё чувствовалось намного ярче, интенсивнее, настолько, что отдавалось в ноги. Он не знал, чего хотел— сбежать от этих ощущений или ощутить больше того, что Радунхагейду мог с ним сделать. Удовольствие, которое тогда его накрыло, было настолько новым и отличающимся от привычного ему, что он тогда с нетерпением ждал следующей встречи. Так что он знал, что пальцы могут приносить глубокое, инвазивное удовольствие. Впрочем, ничего не могло подготовить его к укусу в бедро. Он вскрикнул, больше от неожиданности, чем от боли, и приподнялся на локте, встретившись с пронзительными глазами Зверя. Тот высунул язык и медленно лизнул покрасневшую кожу, будто извиняясь, прежде чем вернуться к его члену. Зверь выпрямился, и то, как Радунхагейду возвышался над ним, всегда делало с ним странные вещи: горячее удовольствие вспыхнуло в животе, и он заёрзал под этим пристальным взглядом. Он чувствовал себя добычей — мужчина поймал его ещё давно, и теперь наслаждался каждым мгновением. Бенджамин даже не мог назвать его мучителем — не тогда, когда Бенджамин так явно испытывал удовольствие от того, что тот делал. Радунхагейду поудобнее схватил его бёдра, и Бенджамин вцепился в простыни — он никогда не привыкнет к этому чувству растяжения. Хватка на его бёдрах была железной, он не смог бы вывернуться, и оставалось только издавать все эти стыдные звуки, которыми Зверь наслаждался, и принимать то, что ему давали. Радунхагейду никогда его не щадил, никогда не был нежным в своей жажде. Бёдра двигались жёстко, звуки шлепков бёдер о ягодицы казались невероятно вульгарными, и темп был мучительно быстрым — Зверь не уставал, не дразнил, продолжая работать над его телом, и ощущений было подавляюще много. Удовольствие неизбежно нарастало, Бенджамина толкало на кровати, как маленькую лодочку на безумных волнах, и он чувствовал себя во власти стихии — он ничего бы не смог сделать, чтобы противостоять Радунхагейду, и оставалось только быть послушной добычей и позволить хищнику разорвать себя на части. Пик накрыл его волной. Это всегда было ощеломляюще. Радунхагейду вцепился зубами ему в плечо, и он снова вскрикнул, бёдра Зверя задвигались быстрее, прежде чем тот глубоко загнал свой член внутрь, закупоривая своё семя внутри Бенджамина. Они лежали, тяжело дыша, прежде чем Зверь наконец вытащил — всё было липким и мерзким, и Бенджамин знал, что к утру всё это высохнет, сделав всё ещё более неприятным — и плюхнулся набок рядом, притянув Бенджамина к своей груди. Бенджамин вздохнул. Сегодня ночью его явно не собирались отпускать.