Алые узлы

Чиченг тихо приоткрыл дверь и вошёл в их комнату. Совэй лежал на кровати, удобно устроившись у изголовья, погружённый в экран телефона. Не говоря ни слова, Чиченг снял пиджак — тот самый, в котором он провёл весь день в офисе. Он повесил его на спинку стула и остался в расстёгнутой рубашке. Он присел на кровать у ног Совэя, рука привычно легла на чужую щиколотку, медленно поглаживая. Телефон опустился на покрывало. Совэй поднял взгляд. Чиченг медленно наклонился, коснулся губами чужой кожи, оставив едва заметный след тепла, выдыхая фразу: «Я так устал». Чиченг за долю секунды оказывается сверху, Совэй падает головой на подушку, а по обе стороны от его лица ложатся крепкие, уверенные руки. Чиченг наклоняется ближе, заглядывает в глаза, ловит взгляд — и замечает, как тот стушевался и вжался в матрас. — Попробуем что-то новое? — тихо сказал Чиченг. Его голос прозвучал мягко, тянуче. Он улыбнулся и едва коснулся губ Совэя, как будто спрашивая разрешения, которое ему не требовалось. Чиченг резко отстраняется и исчезает из комнаты. Совэй медленно приподнимается на кровати, пытаясь собраться, вернуть дыхание, сфокусировать взгляд. В животе — тянущий, сладкий спазм, будто внутри всё сжалось от предвкушения. Он опускает глаза: на шортах — отчётливый бугорок. Щёки вспыхивают, дыхание сбивается, он неловко шевелится, будто пытается спрятать себя, но ткань только сильнее подчёркивает напряжение. Чиченг вальяжно делает шаг обратно. Глаза Совэя тут же фокусируются на нём, цепляются, следят, как за чем-то неизбежным. В руках Чиченг перебирает алую верёвку. Он пробегается взглядом по своему мальчику — неторопливо, будто выбирает, куда ляжет первый узел. Совэй замирает, дыхание спирает, а внутри всё сжимается. Он не знает, бояться или хотеть, чувствует, как жар поднимается от живота к горлу и не может пошевелиться. На губах Чиченга играет улыбка — уверенная, хищная, обещающая нечто большее, чем просто игру. Матрас под коленями прогибается, когда Чиченг приближается к Совэю. Он хватает того за плечи, чуть тянет на себя, стягивает футболку и прижимает руки Совэя ровно по швам. Чиченг заглядывает в его сверкающие, широко распахнутые глазки. Тонкая алая верёвка скользнула по спине, обвивая грудь, ложась ровными линиями — будто подчёркивая изгибы тела. С каждым узлом привычная свобода ускользала, и внутри Цзы разгоралось странное, тихое волнение. Он следил за движениями любимых рук — покорно, почти заворожённо. Каждый виток был продуман: от плеч до рёбер, от ключиц до живота. Цзы сидел неподвижно, когда верёвки сомкнулись на груди. Дыхание на миг сбилось, будто сам воздух стал плотнее. Теперь можно было лишь слегка пошевелить кистями — это беспомощное движение лишь усиливало тревогу, перемешанную с растущим предвкушением. Чиченг вновь заглядывает в желанные глаза и теперь целует яростно — язык сразу проникает внутрь. Рукой Чиченг поддерживает голову Совэя, а другой блуждает по груди. Он находит сосок и сжимает его, и Совэй вздрагивает, откидывает голову, избегая губ, и приоткрывает рот в немом стоне. А Чиченг вновь уволакивает его в горячий поцелуй — на этот раз кусая чужие губы. Он толкает Совэя и тот мягко подаёт на кровать. Он остаётся неподвижным — связанным, оформленным, лишённым возможности даже взмахнуть рукой. Чиченг не теряет ни секунды: одним движением стягивает с него шорты вместе с бельём, оголяя бледную кожу. Он возвышается над хрупким телом и наблюдает. Верёвки, как ритуальные знаки, подчёркивают изгибы, подчёркивают принадлежность. — Раздвинь ноги, — произнёс Чиченг тихо, низким голосом, в котором не было ни угрозы, ни просьбы — только уверенность. Совэй повиновался. Медленно, сдержанно, он раздвинул ноги. У него не было сил сопротивляться, он вспотел, ноги подрагивали, внутри горело — хотелось, чтобы ему помогли. Взгляд Чиченга тут же упал на подрагивающий член своего мальчика — то, как он желал его, сводило с ума. Он устроился между его ног, опустился, руками подхватил бедра и сразу взял в полную длину. Совэй прогнулся, стон сорвался с губ, кисти дернулись, а перед глазами маячили туманные узоры — от скованности сводило голову. — Ты чувствуешь, как ты пульсируешь у меня во рту? — оторвавшись, спросил Чиченг, поднимая глаза. Совэй не смог ответить — смущение сковало горло, дыхание сбилось. Он лишь выгнулся сильнее, запрокинул голову, убегая от чужих глаз. На это Чиченг улыбнулся, облизнулся и прошёлся языком по венке — он ощущал, как тело под ним трясётся, что нравилось ему до безумия. Он медленно выпускает его изо рта, и между губами и головкой тянется тонкая, блестящая слюнка, прежде чем член с влажным звуком ударяется о кожу. Чиченг резко подымается. Он тянет Совэя за верёвки на себя, подхватывает за талию и одним уверенным рывком переворачивает на живот. Совэй подаётся и оказывается в нужной позе: колени упираются в матрас, задница приподнята, голова падает на простыни, волосы рассыпаются. Руки связаны — по швам, вдоль тела — и узлы не дают опоры. Дыхание сбивается, становится рваным — не от страха, а от напряжения, от неудобства позы, от предвкушения. Чиченг смотрит на него сверху — взгляд скользит по напряжённым мышцам, по дрожащей пояснице, по изгибу, который он сам же создал. Чиченг придвигается к нему. Он протягивает руку — два пальца тянутся к губам Совэя, тот послушно приоткрывает рот, пальцы тут же проникают внутрь, заполняя пространство, скользя по языку. Два влажных пальца оказываются у напряжённого колечка мышц, с трудом толкаются внутрь, и Чиченг ощущает, как тот сжимается, как его пальцы обволакивают стенки. Ноги начинают трястись, брови Совэя сводятся к переносице, и он вновь беззвучно стонет. Пальцы внутри двигаются увереннее, раздвигаются, как ножницы, и, привыкнув, Совэй начинает сам насаживаться, требуя глубже и больше. Со звуком пальцы выскальзывают. Чиченг наклоняется и хватает плечи Совэя. Они резко выпрямляются — Чиченг встаёт с постели и тянет его за собой, не давая времени на осмысление. Совэй, связанный, поддаётся движению, ноги едва поспевают, дыхание сбивчивое. Чиченг толкает его к столу и, давя рукой на шею, прижимает грудь Совэя к холодному дереву. Чиченг быстро стягивает брюки с бельём. Его член — налитый, горячий — прижимается к заднице Совэя, тот вздрагивает от мучительного ожидания. Чиченг наклоняется ближе к чужому уху и шепчет: — Скажи мне, как сильно ты хочешь, чтобы я вошёл. — Пожалуйста… сейчас, — чуть ли не хныча, просит Совэй. Не медля, Чиченг обхватывает свой член, направляет — и одним резким, уверенным движением входит, глубоко, до конца. Тело Совэя вздрагивает, губы раскрываются в немом крике — он тут же прикусывает их, пытаясь сдержать стоны, дыхание сбивается, глаза затуманиваются. Боль вспыхивает, но сразу же смешивается с жаром, с тем самым ощущением заполненности, от которого внутри всё горит. Узлы на теле натягиваются, тело дрожит. Чиченг наклоняется ближе — ладонь ложится на спину, сжимая верёвки в руках, толчки становятся ритмичными, уверенными. — Дыши, — приказывает он, голос низкий, хриплый, — не сдерживайся. Я хочу слышать, как ты стонешь. И тогда Совэй отпускает себя. Стоны срываются один за другим — хриплые, влажные. Он кричит, хнычет, стонет. Всё тело пылает, жар расползается по коже, но особенно — там, где руки прижаты к телу. И это ощущение — быть связанным, удержанным — заводит ещё сильнее. Он дрожит, прогибается, теряется в звуках, в прикосновениях, в себе. — Вот так, — шепчет он, — я слышу тебя. Ты прекрасен, когда не сдерживаешься. Чиченг продолжает двигаться внутри. Он то входит медленно, до самой глубины, задевая чувствительную точку, от которой Совэй вздрагивает всем телом, то резко выходит, оставляя внутри пустоту, от которой хочется закричать. И снова — до конца, с силой. Он слышит каждый стон, оставленный своим мальчиком, и это невероятно приятно. Движения становятся резче, дыхание — громче, и всё вокруг будто теряет фокус. Напряжение нарастает, как волна, и, когда оно достигает предела — тело Совэя выгибается, дрожит и пульсирует. Он кончает с громким, срывающимся стоном — губы приоткрыты, глаза затуманены, дыхание сбито. Чиченг следит за ним, не отрываясь. Его толчки становятся последними, глубокими, и он тоже кончает — в своего мальчика. Выходя из него, он наблюдает, как его же сперма вытекает и блестит на коже. Он тут же прижимается к Совэю и целует в торчащую косточку на шее — нежно, почти трепетно, будто благодарит. Они остаются в этой распутной позе совсем недолго — напряжение спадает, дыхание постепенно выравнивается, и в воздухе остаётся только тепло и тишина. — Развяжешь? — с глупым смешком спрашивает Совэй, тяжело выдыхая. — Я думал, ты захочешь остаться связанным, — тихо произнёс Чиченг с лёгкой усмешкой. Несмотря на слова, он отпрянул от Совэя, подымая того за собой, и стал аккуратно расплетать узлы — с той же внимательностью, с какой их завязывал, наблюдая, как под алыми верёвками на коже проступают красные следы.