Одна ночь из жизни Вильяма Тальморе

Мантия тянула вниз, будто на плечах лежали камни. Под ней всё тело вспотело: рубаха липла к спине, ворот натирал шею, цепь на груди пекла кожу. Пот катился по вискам, по лопаткам, по бокам, и с каждой минутой дышать становилось всё тяжелее. Хотелось вытереть лицо, сбросить эту треклятую парчу, но Вильям стоял недвижно, как положено королю. Зал ослеплял золотом и светом. Сияние сотен свечей отражалось от мрамора, от лезвий копий, от доспехов стражи. Если бы чужестранец заглянул сюда, точно решил бы, что Веней — самое богатое королевство материка. Но стоило только шагнуть за эти стены, и блеск превращался в гниль: вонь из сточных канав, облупленные дома, очереди за хлебом. Что уж говорить про западные провинции, где люди варят кожаные ремни, чтобы хоть чем-то насытиться. Губы слиплись, и он осторожно облизнул их — жест почти незаметный, но отчаянный. Придворные стояли рядами, нарядные, неподвижные, в их взглядах читалось не благоговение. Скорее, расчет, скука, ожидание.  — Да пребудет в тебе свет Шаэрин, — звучал под сводами старческий голос. — Да будет твоё сердце пламенем, что не угаснет, пока жива земля Венея… Вильям слушал, но не слышал. Он понимал, что собравшиеся видят перед собой не человека — не наследника, ставшего королём, — а проклятого Тальморе, очередного безумца в золотой мантии. И, может быть, чужака. Для них он всегда был «тот, что вырос среди камарийцев». И, что хуже всего, он сам до сих пор не чувствовал себя венейцем. Когда ему было три, война с Камарией закончилась поражением, и Вильяма забрали туда — как залог мира. Формально — почётный гость, на деле — пленник. Но в неволе ему жилось лучше, чем дома: никто не кричал, не наказывал, не смотрел с подозрением. Семь лет в соседней стране сделали своё дело: он слишком часто ловил себя на том, что думает, как они, смеётся как они, и даже ругается их словами. Когда вернулся домой, венейский язык уже звучал чужим, словно скрип железа. И всё, что он видел вокруг, казалось не родиной, а пыльной сценой, где ему велели играть роль наследника. Один из лордов вдруг шагнул вперёд, низко склонил голову и прижал ладонь к груди, будто демонстрируя всем, кто здесь первый готов присягнуть новому королю. «Армин, — вспомнил Вильям, — два года назад продавал хлеб вдвое дороже, пока половина его округа дохла от голода. А потом ещё жаловался, что крестьяне в бунте спалили ему амбар». Он перевёл взгляд на остальных. В зале стояли те, кто называл себя опорой королевства. Каждый из них владел своей частью страны — кто флотом, кто шахтами, кто лесами  — и каждый мечтал, чтобы остальные сдохли. «Растащили бы трон по кускам, да боятся, что сосед урвет больше». — Клянешься защищать землю Венея от врагов снаружи и смуты внутри? — Клянусь. — Клянешься ли ты хранить огонь трона и не дать ему угаснуть? — Клянусь, — повторил Вильям, чувствуя, как язык липнет к нёбу. — Клянешься быть милостивым к народу и справедливым к вельможам? Он поднял глаза. Свет ударил в лицо, и под золотом купола ему показалось, что все эти люди смотрят на него как на мертвеца, которого просто ещё не успели похоронить. — Клянусь, — сказал он в третий раз. Ни одна из этих клятв ничего не значила. Его отец тоже клялся. И дед. И прадед. Все они стояли на этом же месте, говорили те же слова — и всё равно кончали одинаково. Он опустился на одно колено — не грациозно, как требовал церемониал, а тяжело, неуклюже. Сапог скользнул по мрамору, мышцы свело от жары и напряжения. Туго застёгнутый камзол сжимал ребра, не давая вдохнуть полной грудью. Голова гудела, мир плыл. Старейшина поднял венец —  тяжёлый, сплошь из золота, с большими рубинами, сиявшими в оправе, как капли расплавленного стекла. Тяжесть власти, к которой нельзя быть готовым. И в тот миг, когда холод металла коснулся его лба, Вильям понял: эта тяжесть останется с ним навсегда. — Да будет явлено всем: отныне ты, Вильям Третий из дома Тальморе, восходит на трон Венея, по праву крови и воли небес.

***

— За нового короля! — гремел зал. Разговоры, крики — всё смешалось в один пьяный гул. Длинные столы ломились от мяса, фруктов и хлеба; вино текло рекой, кубки не успевали наполнять. Лица блестели от жира и пота, ожерелья гремели, смех взрывался всё громче. За музыкантами толпились гости: хлопали в ладони, пели, стучали по столам, перекрикивали музыку.  Воздух в зале был густым и тяжёлым, пропитанным запахом дыма, вина и человеческого пота. Венейцы веселились как всегда: шумно, до хрипоты, будто каждая ночь могла оказаться последней. А Вильям сидел во главе стола и считал минуты. «А если не встанет? Ну вот вообще. Что тогда? Она обидится? Убьёт? Интересно, как боги реагируют на осечку?» В любой другой момент он отругал бы себя за такую тупую мысль. Королю не к лицу дрожать перед женщиной, пусть даже божественной. Но сейчас этот страх не казался таким уж глупым. Он вздохнул, откинулся на спинку кресла и вдруг понял, что с утра не брал в рот ни крошки.  «Если сейчас не поем, у меня не только не встанет — я ещё и грохнусь в обморок прямо перед ней». Вильям потянул к себе ближайшее блюдо, выхватил кусок мяса и вцепился в него зубами. Сок потёк по пальцам, запястье обожгло. — Ты как?  Он вздрогнул и поднял голову. Рядом, словно из воздуха, возникла Линара — в красном платье, с тонкой цепочкой на шее. Волосы убраны безупречно, как всегда. — Ем. Сестра чуть склонилась к нему, хотела что-то сказать, но Вильям поднял ладонь, коротко, грубо: — Не начинай, ладно? Она замолчала. Стояла рядом, глядя на него с каким-то непонятным смешением жалости и раздражения, а он продолжал жевать, словно еда могла заглушить тревогу, напряжение, мысли — всё разом. — Просто пройди через это, а потом… потом будет проще. «Проще, ага. Потом я сойду с ума — вот и всё», — подумал Вильям, не отрывая взгляда от тарелки. Эта наивность раздражала: неужели сестра и правда верила, что всё это можно просто пережить, как простуду? Он коротко кивнул, откусил еще мяса и, не глядя на Линару, лениво повел рукой в воздухе — жест, означавший что-то вроде «да-да, понял, все в порядке». Настроение в зале понемногу менялось. Пели всё громче, смеялись, но в этом веселье появилась натянутость. Все знали, что скоро короля позовут. Слуги прошли вдоль стен, зажигая новые свечи. Музыка на миг стихла, потом заиграла снова — слишком бодро. Гости наперебой поднимали кубки, желали здоровья, силы, вечного правления. Лишь бы не молчать. А потом дверь в зал открылась. На пороге стояли жрицы, в красных, как зарево заката, одеяниях, с зажженными факелами в руках. Главная из них склонила голову. — Час настал. Все притихли. Вильям медленно вытер руки о край мантии, поднялся. Никто не сказал ни слова. Только Керр, стоявший в стороне, едва заметно кивнул — явно пытаясь подбодрить, но королю показалось, что тот прощается. Несколько лордов поспешили встать, желая проводить монарха — кто из любопытства, кто ради приличия. Другие, напротив, уселись плотнее, пряча взгляды. Стража вытянулась цепью, оттесняя гостей от выхода. Жрицы двинулись первыми. Факелы дрожали в их руках, и алый, неровный свет, похожий на отражение пламени в крови, растекался по лицам. Вильям пошёл следом. Двери за спиной закрылись, и шум праздника мгновенно отступил. В коридорах было темно и тихо. Мраморный пол блестел, как мокрый, отражая вспышки света. На секунду показалось, что стены сдвигаются, потолок нависает ниже. За очередным пролётом коридора открылся главный вход: створы дверей распахнуты настежь, в проеме — ночь, густая и живая, наполненная огнями. На пороге собрались придворные: слуги, солдаты, дамы в украшениях, юнцы с бокалами. Кто-то наклонялся, пытаясь разглядеть короля, кто-то шептал молитвы. При его появлении разговоры стихли, и только где-то в глубине двора залаяла собака. Вильям пересек зал и неторопливо спустился по каменным ступеням. Перед воротами стояли воины с факелами, за ними — толпа. Люди жались к решётке, тянули шеи, переговаривались. Он поднял голову. Небо над столицей было низкое, беззвездное. Пахло морем и гарью. Жрицы уже спускались по мостовой, и Вильям двинулся за ними — навстречу жаркому ветру и гулу голосов. По обе стороны улицы люди стояли плотной стеной. Кто-то поднимал детей на плечи, кто-то тянул руки, пытаясь коснуться короля, кто-то просто смотрел — молча, широко раскрытыми глазами. До храма было всего минут десять ходу, он знал это. Но процессия двигалась так медленно, будто им предстоял целый путь до конца мира. Шаг. Второй. Пламя колыхалось, шуршали подолы, чьи-то ставни хлопнули. Хотелось ускориться, обогнать всех, добежать, пусть бы уже все началось, закончилось, чтобы не тянуть эту муку. Но нельзя. Королю — нельзя. Он шёл, чувствуя, как каждая минута становится длиннее предыдущей. Город вокруг — серый, обшарпанный, вонь рыбы, плесень на стенах. Под ногами — выбитый камень, в щелях блестит стоячая вода.  «Вот она — моя земля, — подумал он. — Грязь, смрад и голод. Ради этого — вся кровь, все войны, все клятвы». Народу становилось больше по мере того, как они продвигались к центру. Половина пути позади. Храм уже должен быть близко, но казалось, они ходят кругами, словно город растянулся, не желая отпускать. — Дорогу королю! — выкрикнула одна из жриц. В этот момент у самой ограды — женщина в рваном платке шагнула вперед, прижимая к груди ребёнка. Лицо в слезах, глаза безумные, голос сорвался в крик: — Ваше Величество! Спасите его! Вы можете! Вы же бог! Она протянула ребёнка, как подношение, с отчаянной верой в то, что одно лишь прикосновение короля исцелит его. Мальчик безвольно болтался у неё на руках, худой, с мутным взглядом и пересохшими губами. Вильям резко отпрянул, почти споткнувшись. Сердце рванулось в горло, дыхание сбилось. Он не сразу понял, что делает. Просто хотел, чтобы это исчезло: визг, тонкие руки матери, мертвенно-серое лицо мальчика. Нищенка снова закричала, и этот звук пронзил его изнутри. Стража метнулась вперед, грубо хватая ее. Ребенок повис между ними, безжизненный, как тряпичная кукла. — Богиня с ним! — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Пусть коснётся ребёнка! — сорвался мужской голос. — Назад! Назад всем! — рявкнул один из воинов. — Ваше Величество, помогите! — Уберите её! Стража сомкнулась плотным кольцом вокруг короля. Голоса постепенно стихали, словно кто-то прикрыл уши ладонями, остался только шелест одежд и шаги по камню. Храм Пылающей возвышался впереди: черный силуэт на фоне неба, похожий на огромную глыбу, но процессия направились не к главному входу, где проходила коронация. Они свернули в сторону — к низкой арке, наполовину скрытой за колонной. Воздух сразу стал холоднее. Из тьмы тянуло сыростью, железом, землей. Вильям прекрасно знал это место — знал зал, где несколько часов назад на него возложили венец. Но сюда, под землю, он никогда не спускался. В груди стало тесно, и казалось, что каждая ступень ведёт не вниз, а куда-то глубже, откуда нет возврата. На очередном пролете дорогу воинам преградила одна из жриц. Она подняла руку: — Дальше нельзя. Король идёт с нами. «Вот и всё. Конец». Пламя факелов скользило по барельефам с ликами богини. Всё одно и то же, будто кто-то рисовал один сон снова и снова. Король шагнул через порог последней двери, и тьма сомкнулась.