Одна ночь из жизни Вильяма Тальморе

Вильям очнулся от писка. Тонкого, мерзко-пронзительного. Будто кто-то рядом давил крысу. Сначала не понял, где он. Тело казалось чужим: влажная кожа приросла к камню, волосы прилипли к шее, пальцы не слушались. Попробовал вдохнуть — в нос ударил запах масла, пота и чего-то тухлого. Шевельнулся — мышцы отозвались ноющей болью. Он с трудом повернул голову. На камне, прямо рядом с ним, лежал младенец. Маленький, багровый, в слизи и крови, едва шевелящийся. Из его груди вырвался новый крик.  Желудок свело, к горлу подкатило что-то горячее, едкое. Вильям успел только повернуться и его вывернуло прямо на мраморный пол. Сил не было совсем — только рвотные судороги, словно все внутри само пыталось избавиться от кошмара, изрыгнуть его наружу. Глаза слезились, в ушах звенело. Когда все кончилось, король откинулся на локти, жадно хватая воздух. Писк повторился — громче, настойчивее. Вильям дернулся, как от удара. — Нет… Он вскочил. Ноги подогнулись, тело не слушалось, но страх гнал вперед. Пол был холодным, скользким от масла. Вильям оступился, больно ударившись о край постамента, но не остановился. — Эй! — рявкнул он, не понимая, кому. — Эй! Откройте! Кулаки грохнули о дверь.  — Откройте, слышите?! Он бился в бронзу, снова и снова, до боли в руках, до разодранных костяшек. Никакого ответа. Только гул от собственного голоса и омерзительный визг позади. — Выпустите меня! Уберите это! За дверью что-то шевельнулось. Тихий звон, шаги. Потом — глухой скрип засова. Створы приоткрылись, и в щель ворвался тусклый свет факелов. Первые жрицы вошли осторожно — одна, вторая, потом еще. В красных вуалях, с застывшими лицами. — Ваше Величество… — произнесла старшая мягко, но Вильям уже бросился к ней. — Отпустите... Выпустите меня, слышите?! Одна из женщин осторожно подхватила его под локоть, другая поспешно накинула на плечи мантию. Ткань не прикрывала наготу, лишь болталась сзади, цепляясь за пятки, и от этого Вильям выглядел ещё более жалким. Он отступил к стене, озираясь. — Я могу выйти? Могу?! — Государь, вам нужно успокоиться... Вильям отчаянно качнул головой. — Не подходи ко мне. Не трогай! — Голос сломался на середине, превратившись в хрип. Жрицы переглянулись. — Все кончилось, Ваше Величество. Все позади. Вильям поднял на них мутные, налитые кровью, глаза. — Позади?.. А это что тогда? Он развернулся и ткнул рукой в сторону постамента. На холодном камне всё ещё лежал ребёнок. Две жрицы уже склонились над ним: одна держала сверток из белой ткани, другая — глиняную чашу, из которой поднимался пар. Они действовали спокойно: вытирали, смазывали чем-то кожу, проверяли дыхание, словно не видели ничего страшного или необычного. — Это… Это тоже позади, да? Вильям снова дёрнулся к двери, но его поймали за руку, удержали. — Ваше Величество, — произнесла старшая, низко склонив голову. — Это ваш сын. Дар богини. Благословение. Она говорила ровно, как если бы всё происходящее было обыденной церемонией. — Сейчас вам нужно одеться, — продолжала она. — Народ ждёт. Все должны увидеть, что наследник жив, что Веней в безопасности. Вы выйдете, как вчера вошли, но уже с сыном на руках. Таков обряд. Король застыл, как будто слова не сразу дошли. Потом резко выдернул руку: — Что?! Ребёнок уже был завернут в полотно, одна из женщин подняла его на руки, и, прижимая к груди, медленно подошла ближе. — Ваше Величество, — прошептала она мягко, — его нужно принять. Это — ваш сын. — Не смей! Не смей подносить это ко мне! От белой ткани словно поднимался пар, и Вильяму казалось, что пахнет не младенцем, а чем-то мертвым, остывшим, но всё ещё тёплым изнутри. — Государь, — произнесла старшая, делая осторожный шаг вперёд. — Вы точно так же появились на свет. Здесь, на этом камне. Ваш отец взял вас на руки, как и вы должны взять свое дитя. Так велит традиция, таков закон крови. Он тоже боялся, но поднял вас, и весь Веней праздновал рассвет. Так должно быть и теперь. — Нет... — Ваше Величество, пожалуйста, — попыталась другая, — это священный обряд. Народ ждёт. Он должен увидеть... — Нет! Не прикасайтесь ко мне! Не говорите об этом! Он оттолкнул ближайшую жрицу — та вскрикнула, но не удержала его. Вильям рванул к выходу, скользя босыми ступнями по холодному камню. Воздух на лестнице был тяжёлым и вязким, но он рвался вверх — к свету, к солнцу, к любому концу, лишь бы подальше от зала и от того, что кричало за спиной человеческим голосом. Тёплый ветер ударил ему в лицо, и Вильям, вырвавшись на улицу, почти рухнул на каменные плиты. Свет тускло пробивался сквозь тучи, и на миг ему показалось, что мир снова существует — не камень, не масло, не богиня, а просто утро. У входа стояла стража — десять воинов в серебрянных доспехах, и среди них — Керр. Все обернулись одновременно. Вильям выглядел как безумец: голый, весь в слое засохшего пота и масла. Кожа была тусклой, липкой, местами сероватой. Волосы спутались и свалялись в комки, на шее и груди запеклись следы рвоты. Он дрожал, пошатывался, и в этом дрожании было что-то жалкое, болезненное. Сейчас Вильям больше походил не на короля, а на пленника, которого слишком долго не трогали, а потом вдруг вспомнили, что он жив. — Керр! Керр, поехали! Сейчас! — Он схватил друга за плечи. — Мы должны уехать, слышишь? — Вильям, стой,— Керр шагнул навстречу, поймал его, крепко обнял, прижимая, чтобы тот не вырвался. — Эй. Эй, посмотри на меня. Всё кончилось, слышишь? Всё. — Нет! — Вильям задыхался, пытаясь вывернуться. — Ты не понимаешь...— Он оглянулся в сторону храма, глядя на него безумными, стеклянными глазами. — Я не возьму! Не возьму! — Тсс… — мантия съехала с плеч короля, и Керр рывком накинул её обратно. — Всё, спокойно. Ты со мной, слышишь? Смотри, на улице, воздух, утро. Всё хорошо. — Нет… — Вильям дрожал, как после лихорадки. — Пожалуйста… не возвращай меня туда. — Не верну. Клянусь, не верну. От дверей донёсся гул шагов и приглушённые голоса. Жрицы выходили одна за другой — ровным, медленным строем, как на похоронах. Первая несла на руках белоснежный свёрток. — Ваше Величество, — произнесла старшая, низко кланяясь. — Дар богини ждёт вас. Народ уже собран, улицы очищены. Вы должны пройти с наследником — как ваши предки проходили до вас. Это традиция. Керр шагнул вперёд. — Да заткнитесь вы уже со своей традицией, — сказал он хрипло, глядя прямо на жрицу. — Видите, что она с ним сделала? Хотите, чтобы король посреди площади рухнул, с этим вашим «даром»? — Вы не понимаете, — жрица всё ещё пыталась держаться. — Без этого — нельзя. Так установлено богиней. — Ну, так и несите сами, — отрезал Керр. — Вон вы какие чистенькие, ритуальные. Берите и несите. Хотите, чтоб народ увидел — покажите ему своё чудо. Он обернулся к стражникам: — Подайте карету. Сейчас же. Жрицы переглянулись, не веря, что кто-то посмел перечить. Но Керр снова прижал Вильяма к себе и шагнул к дороге. — Дыши, — пробормотал он. — Всё. Едем домой.

***

Пальцы снова дрожали. Вильям спрятал руки под стол, чтобы никто не заметил — послы не должен видеть, что король Венея не может даже удержать перо. Пять дней прошло, а тело всё ещё болело, будто изнутри его резали тысячи маленьких ножей. Напротив, склонившись над картой, стоял посол из Мервина. Высокий, сухой человек с морщинистым лицом, в выражении которого не было ни малейшего намека на почтение. Он смотрел на Вильяма с оттенком брезгливости, как смотрят на нечто неизбежное, но глубоко неприятное. И король знал: именно такой взгляд останавливался когда-то и на его отце, и на его деде, и на каждом из Тальморе, что носил корону до него. Чуть поодаль стоял молодой камариец. В его позе не было высокомерия — только выученная сдержанность привычного наблюдателя, смотревшего на чужие конфликты со стороны. — На границе — опять ваши, — произнёс мервинец, не поднимая глаз. — Патруль пересек реку у Тиррэйна, забрал лошадей и зерно, наши пограничники убиты. Мы надеялись, что с новым королём это прекратится. Что порядок всё-таки восстановят. Или, быть может, вы пока не держите армию в узде, Ваше Величество? За спиной Вильяма кто-то шумно выдохнул. — Ложь, — процедил лорд Тэлл, — наши не пересекали реку. — Да мервинцы врут каждый раз, — подхватил другой. — Им выгодно шум поднять: пока мы оправдываемся — они стягивают войска! Ропот нарастал, как зыбкий хор, в котором каждый считал своим долгом вставить слово. Вильям медленно выпрямился.  Он знал: на границе все может быть правдой. Там, где долгие годы кровь течет по земле, уже не разобрать, кто первым поднял меч. Он сам стоял на той реке, видел, как и мервинцы, и венейцы срывались, как псы с цепи. Не было правых. Не было виноватых. Только усталость, голод и привычка убивать первыми. Но сейчас он не мог позволить себе ни сочувствия, ни откровений. Здесь любое слово становилось оружием против него. — Довольно, — сказал Вильям негромко, и зал мгновенно стих. — Я направлю туда комиссара с полномочиями короны — пусть проверит, что действительно происходит у реки. Если ваши люди пожелают присутствовать — я не возражаю. Но граница — наша, и порядок на ней наведем мы. Каждое слово отзывалось тяжестью в теле. Мышцы не слушались, а воздух в лёгких был густым, как вода. Края карты поплыли, линии на ней расползлись в тонкую сетку. Где-то сбоку блеснул факел и Вильям невольно прищурился. Свет был слишком яркий, глаза болели. «Возьми себя в руки, грязный ты ублюдок! Пока хоть один человек в зале верит, что ты король, — будь им. Хватит жалеть себя». Мервинец чуть склонил голову — жест, похожий на поклон, но в нём не было ни капли почтения. — Простите мою дерзость, государь, но мы слишком хорошо знаем цену обещаниям Венея. — Он наклонился над картой и провёл пальцем по линии границы, потом — ещё ниже, захватывая кусок венейской земли. — Нам нужны не расследования, а гарантии. Наши гарнизоны займут спорные земли, пока вы не докажете, что способны удерживать порядок сами. Это убережет обе стороны от новых провокаций. Так будет справедливо. Лорды за спиной снова зашевелились, как псы, учуявшие кровь. Лорд Тэлл громко втянул воздух, делая шаг вперед, но Вильям, не оборачиваясь, поднял ладонь. — На такие меры Веней не готов. Пока в этом нет доказанной необходимости, любые новые гарнизоны только разожгут напряжение. Я верю, что ваш король понимает разницу между миром и предлогом для войны.  Глаза посла, до этого просто надменные, потемнели от гнева. — Нет необходимости? — повторил он. — А по-вашему, после того, что вы творите уже пять веков, — это не необходимость? Выжженные поля, разрушенные города, торговцы, которые годами не возвращаются домой, потому что ваши войска держат дороги? Сейчас вы сидите здесь — молодой, спокойный, говорите о мире. Но пройдёт десять лет — и вы станете такими же, как все ваши предки. Сойдете с ума, снова пойдёте на нас, и всё повторится. Мы больше не будем это терпеть. Вильям смотрел на мервинца и не находил ни одного слова. Что сказать? Что это не так? Но это было именно так. Когда-то ему казалось, что он сможет избежать этого. Что он — другой. Что всё это безумие Тальморе обойдет его стороной, если он будет достаточно рассудительным, достаточно сильным, если будет держать себя в руках. Но после ритуала сомнений не осталось. Он такой же, как и все. И то, что гнило в его роду столетиями, теперь жило и в нём. Король чувствовал это в теле: под кожей уже что-то шевелилось, распускало корни. Безумие росло. Пока тихо, медленно, не как ярость, не как слепая жажда крови, а как усталость. Наверное, именно так оно и начинается. — Господа, господа… — Камарийский посол поднялся, чуть разведя руки, будто примиряя детей после ссоры. Он повернулся к мервинцу с легким полупоклоном. — Никто не станет спорить, что ваши земли страдают, и страдают давно. И всё же, быть может, не стоит судить юного короля слишком строго? Камариец слегка кивнул в сторону Вильяма, всё так же приветливо. — Простите мою смелость, Ваше Величество, но давайте признаем: у рода Тальморе… есть свои особенности. Все мы знаем, что у Венея тяжёлое наследие, и что любая граница, где вспыхивает кровь, требует контроля. Он снова повернулся к мервинцу: — Вот потому Камария могла бы стать посредником. Ненадолго, разумеется. Не вмешательство, не захват — просто наблюдение. Совместное патрулирование, чтобы не повторялись недоразумения. Мы все выиграем, если обстановка стабилизируется, не так ли? «Союз», «наблюдение», «временные меры» — всё это Вильям уже слышал раньше. Так начинаются оккупации. Когда он подростком вернулся в Веней из Камарии, ему казалось, что там живут совсем другие люди. Просвещённые, мудрые, образованные. Не такие, как его вспыльчивые, мстительные соотечественники. Он думал, что Камария — идеал. Страна, где всё устроено по уму, где монарх хочет мира, а не власти. Верил, что король Эрвален любит его, почти как сына, и что когда-нибудь, когда Вильям сам взойдёт на трон, они вместе наведут порядок, изменят всё. Но с возрастом стало ясно: Камария не спасает никого. Просто ей нужны дороги. Южные дороги, что ведут к Торговому союзу, — через земли, где уже десятый год идёт бойня между Венеем и Мервином. Пока они режут друг друга, Камария теряет золото. Теряет влияние. И теперь она пришла за порядком, но не ради справедливости, а ради того, чтобы деньги снова текли по её путям. Выбора не было. Он — не король, устанавливающий условия. Просто фигура, вокруг которой уже всё решено. Камария хочет порядок — и получит его. Мервин хочет гарантий — их ему дадут. А Веней… Веней пока стоит, и этого достаточно. Он заставил говорить ровно: — Если мы соглашаемся на ваше посредничество — возьмите под опеку и снабжение приграничных земль. Урожай у нас в этом году плохой, торговля встала. Люди голодают. — Король поднял взгляд на камарийца: — Мир не удержится, если народ будет умирать с голоду. Посол чуть склонил голову: — Разумеется, Ваше Величество, — ответил он мягко. — Камария всегда помогает тем, кто страдает от войны. Позади снова загудели голоса. Послы уже переговаривались тихо, вполголоса, с тем ленивым самодовольством, которое появляется у людей, уверенных, что всё решили правильно. «Думают, король устал — значит, конец. Нет. Это только пауза.» — Следите за камарийцами, — сказал Вильям тихо обращаясь к Керру, стоявшему за его спиной, как тень. — За каждым шагом, за каждым словом. Без моего приказа — ни единого действия. Керр коротко кивнул. Вильям откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Пусть думают, что он выдохся. Пусть празднуют свою победу. «Пока я жив — Веней мой».

***

Король остановился у порога, не решаясь войти. Служанки остались в коридоре, закрыв за ним дверь, и теперь он был здесь один. У окна — кроватка, белое покрывало, смятый край подушки. Он медленно подошёл, всматриваясь. Ребёнок спал, крошечный, беззащитный, казалось, сотканный из того же мягкого света, что струился сквозь занавес. Тёплое дыхание, смятый ворот рубашечки, крошечные пальцы, сжавшие угол одеяла. Вильям смотрел и не мог понять, чего тогда так испугался. Это дитя не походило ни на чудо, ни на угрозу. Он был просто живой. Маленький, беззащитный, тихий. В этом как раз и было что-то такое, от чего становилось не по себе. Король осторожно провёл пальцами по мягким, тонким волосам. Мальчик не шелохнулся, только вздохнул во сне, и Вильям вдруг ощутил что-то странное. Жалость? Наверное. Бедный малыш. Беспомощный, не ведающий, в каком мире очутился. «Угораздило же нас с тобой в такое влипнуть…»  Он не знал, кого жалел больше — этого ребёнка или себя. Наверное, обоих. — Его зовут Айрон. Линара стояла в дверях, и её лицо светилось довольством — будто она только что совершила великое дело. — Айрон? — переспросил он, нахмурившись. — Странное имя. — А что? — сестра приподняла подбородок. — Пять дней уже прошло, а ребёнок до сих пор без имени. Ты ведь сказал, что тебе всё равно, вот я и решила. Айрон — значит «твёрдый», как железо.  Вильям тихо выдохнул и прикрыл глаза, борясь с улыбкой. Имя звучало нелепо, словно придуманное на ходу. Такое вообще существует? — Пусть будет так, — сказал он устало. — Раз назвала — пусть останется. Он снова взглянул на ребёнка. Тот спал, крошечный и безмятежный, не подозревая, что уже обрёл и имя, и судьбу. Вильям чуть усмехнулся. «Железо… Ну хоть не глина.» P.S. Этот мини — кусочек прошлого. Шесть лет до событий основного ориджинала. Там Вильям уже взрослее, сдержаннее и вообще не очень похож на себя в двадцать лет. Да и история — совсем другого масштаба. Так что если хочется понять, зачем всё это было — добро пожаловать туда.