fremder

У Лэмбтона хищный прищур и тошнотворная ухмылка. По личному мнению Линча. Лэмбтон тягуче растягивает гласные, говоря с ним, и журналист от этого покрывается мурашками. А потом — от злости. Бизнесмен, коим тот себя с гордостью называет, тянет губы в улыбке, не отводя глаз от Линча, и Егор стыдливо ретируется обратно в номер. С каждой их встречей Линч наглеет всё больше: язвит в открытую, позволяет себе больше, чем следует, говоря с миллиардером — или кто он там, чёрт возьми, Линч сбился со счёта его личных самолётов на пятом — и откровенно провоцирует. Прощупывает границы дозволенного, ждёт, какое его действие собьёт с лица напротив эту самодовольную спесь. К его удивлению, Лэмбтон держится до ужаса долго. В череде попыток Егор понимает, что слабое место мужчины — остаться наедине. Нет толпы, перед которой нужно держать лицо. О том, почему он стал исключением, журналист задумывается позже, и в момент осознания, со слов его приятеля, собственное лицо было подобно пятому всаднику. Смерть, чума, голод, война и осознание, что у Генри Лэмбтона к тебе особенное отношение. Егор был уверен, что тот с таким упоением преследует его из-за блога или артефакта, пылящегося на чердаке дядюшки, но обнаружить в этом личный интерес было ужасно. Катастрофически необратимо. Наедине Лэмбтон не прекращает вести себя как Лэмбтон и покушаться на его базовые человеческие права — это, казалось, его постоянство. Тем не менее, между попытками нарушения его душевного спокойствия — вполне успешными, но Егор лучше умрёт, чем покажет это Лэмбтону. Генри выдыхает и смотрит в пустую стену секунд десять. Линч начал считать на третьей. То, почему мужчина рядом с ним расслабляется, хотя они вроде как в положении заклятых врагов, вызывало недоумение. Ещё немного возмущений и смятения. В первые годы их знакомства у Линча на зубах скрипела чистая злоба, стоило ему заметить седую макушку и нахальный взгляд. Сейчас — он в растерянности. С каждым месяцем действия Генри вызывали в нём всё больше замешательства и неясных чувств. Лэмбтон перестал быть конченным мудаком — наверное, дело в этом, подытоживает Линч. Если сравнить их встречи с теми, что были при знакомстве, результат Генри в смене тактики нельзя не признать. В прошлой миссии Егор без задней мысли набрал того с просьбой прислать вертолёт. Безусловно, они с Джоном были на острове, лодку разбило о скалы и прочее, чем бы журналист мог себя оправдать. Вспоминался проклятый остров, где за схожую просьбу пришлось пожертвовать опасный артефакт. В этот раз — благодарность Лэмбтона, что мужчина не стал из своей упрямости гнить на чахлом куске суши. Благодарность. Лэмбтона. Егор даже не был уверен, что это сарказм. Ужасно, думает он. Поток мыслей перебивается приоткрытой дверью и размеренными шагами. В кабинете Лэмбтона полумрак, разбавляемый тусклыми лучами света из закрытых панорамных окон. Воздух наполнен ненавязчивым ароматом, который Линч, в силу не восьмизначного счёта, не назовёт. Парфюм приятным шлейфом оседает в подсознании, и журналист признаётся, что соскучился по нему. Генри садится рядом с ним, на мягкий диван, игнорируя своё кресло у изголовья стола. Вот так просто. Линч смотрит на мужчину и замечает, что тот повернут к нему незрячим глазом. Кроме них в помещении никого. Если бы Линч захотел, мог бы застрелить его прямо сейчас. Но он не хочет, и это — проблема. Егор хочет спросить у блядского Генри, как у того дела, и уточнить план по борьбе с фиолетовой землёй. Сидит рядом со злейшим врагом, пока грудь терзает смутное беспокойство за того. Ебаный цирк, проносится в голове, когда Линч всё-таки интересуется обоими вопросами. Как обозначить их отношение теперь — загадка. Называть это враждой жалко, для простого знакомого они знают друг друга слишком долго и хорошо, а понятие «друг» рядом с Лэмбтоном заставляет взорваться истеричным смехом. Они оба — уставшие после долгого дня. Егор только вернулся с очередного дела: на щеке ссадина и ещё с десяток таких на руках и торсе. Джон настаивал на том, чтобы подкинуть журналиста до дома, и Линчу пришлось применить все свои коммуникативные навыки, чтобы отшутиться и убедить друга, что с ним всё хорошо. Рёбра болят при попытке вздохнуть — хорошо явно не было. Ему не хотелось возвращаться в пустой дом, навязываться Джону или, подавно, идти в больницу, поэтому он заваливается в кабинет Лэмбтона. Опомнился Егор уже сидя на диване, удивляясь, что многочисленная охрана его пропустила без единого вопроса. Эту мысль перебить уже сложнее — она явно останется в его голове на ближайшие пару недель, а может и месяцев. Впрочем, зачем себя мучать? — Неужели я теперь желанный гость в твоём кабинете, Лэмбтон? — с натянутой улыбкой говорит тот. Линч ожидает услышать в ответ что-то в диапазоне от привычных колких шуток до угроз. Уже подбирает, что сможет сказать после. Их разговоры временами напоминали извращённое подобие шахматной партии — перед тем как что-то высказать, Линч оценивал риски на несколько реплик вперёд. Генри регулярно становился тем, кто загонял парня в угол и ставил шах, но со временем это занимало всё больше шагов. Егор научился изворачиваться и хвататься за любую возможность уйти проигравшим эту небольшую игру как можно позже. Впрочем, может, таковыми были их разговоры только в голове журналиста, а Лэмбтон лишь любезничал с ним на своих правах умного бизнесмена без очков. — Да, — коротко и на удивление тихо слышится ответ справа. И внутри у Линча что-то летит. Или ему поставили шах за один ход, или Генри к чёртям разломал доску и все фигурки. Или Егор сейчас пялится на него слишком долго, и стоит отвести взгляд хотя бы ради приличия. Да, прокручивает он в голове. Да. Стоило мужчине понадеяться, что они наконец в относительно равных позициях, как этот урод сбивает его с ног одним словом. Двумя буквами. Будь у Линча сейчас пистолет, он бы выстрелил себе в голову. Чёрт, его ведь даже не проверили на наличие оружия. Егор пялится себе в ноги неопределённое количество времени, борясь с чувством полного уничтожения его гордости и чем-то ещё, когда сдавленно хрипит. Ребро, точно. Этот день не может стать хуже. Джон говорил, что никогда нельзя произносить эту фразу — иначе всё станет ещё хуже, — на что Линч лишь смеялся. Генри медленно поворачивает голову на журналиста, окидывает его оценивающим взглядом, после чего уходит в дальний угол помещения. Возвращается с приличного размера аптечкой и садится на корточки перед Линчем. На вид Лэмбтон всё ещё до ужаса уставший, и эта характеристика точно не поменяет его нетерпимость к отказам. Линч продолжает прожигать взглядом собственные ноги, но не замечать сидящего в паре десятков сантиметров от них мужчину невозможно. Он обязательно принесёт Джону извинения на всех языках, которые знает. — Не упрямьтесь, мистер Линч, — Генри смотрит снизу вверх, и это обезоруживает окончательно. Егор не боится, и это самое страшное. Ему не доставляет никакого дискомфорта сидеть один на один в полумраке с Лэмбтоном в его кабинете. Так не должно быть. Внутри что-то тянет, но это мало похоже на всепоглощающий ужас, который никогда не покидал его при их разговорах. Наоборот, ему... спокойно? Отнюдь, сердце колотится как бешеное, но то можно списать на остатки адреналина. Одновременно ему хочется протянуть руки вперёд, дав возможность их осмотреть, и сбежать на другой конец страны. От мужчины напротив ему сбежать не получится — даже постарайся он укрыться на противоположной стороне земного шара, через пару дней в дверь раздастся знакомый стук с чётко выверенными промежутками, — поэтому Линч выбирает первое. Или думает, что выбирает. Лэмбтон ведёт холодными пальцами по травмированной коже, оценивая повреждения. Егора трясёт. Не отрывая глаз от ран, Генри свободной рукой находит что-то, похожее на обеззараживатель и, добротно смочив им ватный диск, протирает руку. Сидя на коленях перед ним. Егор даёт себе мысленно по лицу пару раз и отдаёт приказ мозгу не думать об этом, но проваливается в ту же секунду. Почему он не сел напротив? Почему он вообще сел обрабатывать раны? Почему Егор прошёл в его кабинет так, словно его лицо находится рядом с надписью «полный доступ» в журнале? Лэмбтон мог бы сейчас убить его, но вместо этого наклеивает пластырь чуть ниже сгиба локтя, прижимая аккуратно, не задевая синяк вокруг. Журналист ни на секунду не подумал о такой возможности, позволяя себе расслабленно сидеть рядом. Позволяя себе заявиться без приглашения в, можно считать, второй дом Лэмбтона, и теперь сидеть и трястись от его касаний. Закончив с руками, мужчина замирает. — Что у вас с ребром? — в лоб, отрезая возможность отвертеться от прямого ответа. Егор сглатывает. Под пристальным взором неуютно. — Не знаю, — почти шепчет он, — или перелом, или ушиб, хочется верить, что второе. Лэмбтон фыркает. На его губах улыбка, с ужасом обнаруживает для себя Линч. В помещении тихо, почти стерильно. Над креслом висят часы, стоимостью явно превышающие пару его жизней, но их тиканье едва различимо. Линч предполагает, что они по большей части для персонала и эстетического удовольствия бизнесмена. В такой обстановке он слышит дыхание Генри и собственное сердцебиение. То, что его сердце слышит и Лэмбтон, Егор понимает по выражению лица у его колен. Кожа на шее покалывает от стыда. Генри поднимает наверх чёрный бадлон, щурится и фокусируется на синяке размером с одну треть грудной клетки мужчины. Двигается ближе, располагаясь уже между худых ног, но не обращает на это никакого внимания. Касается пальцами почти невесомо, Линча знобит. Касание чужих ладоней выбивало из колеи, заставляло дыхание сбиваться от волнения, а губы сминаться под зубами. Находиться в настолько уязвимом положении перед Генри было в новинку, и, несмотря на всю абсурдность ситуации, Егор сидел спокойно. Он доверял мужчине напротив. Эта мысль присоединяется к той про вход, крепко закрепляясь в уставшем мозгу. Скользившие по коже пальцы вырывали только сдавленные выдохи, но малейшей боли не последовало. То, с каким пристальным взглядом Лэмбтон вглядывался в его повидавшие некоторое дерьмо рёбра, наводило на два вывода. Вывод один — у его спасителя есть высшее медицинское; вывод два — он волнуется за Линча. Оба звучали сомнительно, Егор склонялся к первому, пока не опустил глаза на лицо мужчины и не разглядел хмурые брови и ладонь, не двигающуюся уже с минуту, но всё ещё прислонённую к его коже. По-прежнему ледяная, она приятно холодила. Чтобы убедиться в наличии перелома, нужно прощупать, но Генри лишь смотрел. — В следующий раз пойдёте в бронежилете, — заключает он. Хочется возразить, что не у каждого на этом свете есть собственный бронежилет, как Лэмбтон смотрит на него таким взглядом, что кровь стынет в жилах. Видимо, отсюда он уже уйдёт в нём. Без возражений. Непривычно прямолинейная забота вкупе с абсурдностью происходящего неожиданно смешили. Они расходятся ночью — Генри собственной персоной довозит Линча до дома, оставив на прощание пару пачек таблеток и мазь. На следующее утро курьер с улыбкой до ушей и идеальной осанкой приносит ему два бронежилета. Они встречаются через неделю. Линч успевает передать один из бронежилетов Джону, который хоть и скривился презрительно при упоминании Лэмбтона, но презент принял. У него отношения с бизнесменом налаживались с большим трудом — в силу характера и, цитата, волнения за пятую точку Егора. В лучах закатного солнца огромное здание переливалось яркими огнями, слепя глаза. Зайдя внутрь, мужчине на глаза попадаются только охранники. Видимо, прочий персонал в вечер субботы разбежался задолго до его прихода. Сотрудники, заметив его, уважительно кивают и пропускают. От подобного отношения не по себе, но Линч успокаивает себя тем, что это всяко лучше попыток людей Лэмбтона покалечить его. В делах с человеком такого уровня определённо есть преимущества, проносится в голове, когда он видит отпечаток города с высоты сорок с чем-то этажа. Возле двери стоит ещё пара охранников, подобно горгульям на соборе. Направление их взгляда не отследить благодаря тёмным очкам, но никаких действий к журналисту они не предпринимают. Он воспринимает это как зелёный свет. Перед тем как войти, на секунду одолевают сомнения в необходимости постучаться. Если он потревожит Генри за чем-то ужасно важным — это будет не его вина, а человека, работающего в субботу вечером. Кивнув и ухмыльнувшись, он заходит в кабинет. Окна по-прежнему наполовину зашторены — видимо, Генри не в восторге от яркого света, — а сам мужчина сидит на кресле и тихо ударяет пальцами по клавиатуре. Лицо хмурее некуда, нога нервозно отстукивает ритм по полу. Завидев нарушителя спокойствия, он, вопреки фантазиям Линча, расплывается в улыбке и вскидывает брови. — Мне попросить принести вина, мистер Линч? И Егор смеётся в голос, падая на злосчастный диван. Генри неторопливо пару раз кликает мышкой, нажимает на небольшую панель возле компьютера, после чего слышатся удаляющиеся от кабинета шаги. Линч повернулся к двери. Отослал придворных, значит. Вернув взгляд в сторону кресла, бизнесмен обнаруживается стоящим рядом с ним. В его взгляде — чистый интерес с примесью чего-то ещё. Чего-то нехорошего, однозначно. От такого человека ожидать добра не стоит. За подобные мысли становится не по себе, ведь не так давно Генри на этом диване обрабатывал ему раны. Егор до сих пор потерян в том, кто они друг другу. — Позвольте, — тянет Лэмбтон, садясь рядом и касаясь бадлона. И Линч, какого-то чёрта, позволяет. Не задавая никаких вопросов, даёт разрешение, границ которого не ведает сам. Прохладные пальцы задирают ткань выше, оголяя остатки синяков. Ситуация менее плачевная, чем в прошлый раз. Ему даже почти не больно дышать! Мужчина его энтузиазма явно не разделяет, поджимает губы и протягивает руку к небольшому кофейному столику рядом. Внизу оказывается аптечка — все та же, с которой его встретили в прошлый раз. Внутри все неприятно сжимается. Значит, помнил. Значит, ждал.