Я хочу это дрим~

Воздух в комнате был густым и тяжелым, пропитанным сладковатым, терпким ароматом, который исходил от самого Джорджа. Течка. Она накатывала волнами жара, заставляя кровь пульсировать в висках и сводить низ живота тупой, навязчивой болью. Он лежал на подушках у камина, сбросив ненавистный плед. Его стройное, гибкое тело извивалось, тонкая шелковая рубашка прилипла к влажной коже. Кашемировые носки были сброшены в сторону — ему было душно, жарко, его босые ноги судорожно терлись друг о друга, пытаясь хоть как-то унять зуд, разлитый по всему телу. Его уши, чуткие кошачьи уши с темно-рыжим мехом, прижимались к голове и снова распрямлялись, ловя каждый шорох за дверью. Хвост, пушистый и беспокойный, бил по подушкам, выдавая его состояние куда красноречивее любого слова. Он ждал. И боялся. И желал. Щелчок замка прозвучал как спасительный приговор. Дрим вошел, наполнив комнату своим присутствием. Он казался гигантом, горой из мышц и власти. Его плащ был отброшен назад, обнажая облегающий черный камзол. Он сразу же почувствовал запах в воздухе — густой, животный, манящий. Запах готовности. Запах собственности, требующей внимания. — Джордж, — его голос был низким, как удар грома, и от него по спине кота пробежала дрожь, смесь страха и предвкушения. Джордж не смог поднять глаз. Он прижал ладони к полу, его ноги непроизвольно раздвинулись, выставляя напоказ всю его унизительную, прекрасную готовность. — Хозяин... прошу... Он ненавидел этот скулящий, влажный тон своего голоса. Но течка отбирала у него всю гордость, оставляя лишь голую, дрожащую потребность. Дрим приблизился. Его тяжелые сапоги заглушённо стучали по паркету. Он опустился на одно колено, его огромная рука грубо схватила Джорджа за подбородок, заставив того поднять взгляд. — Смотрю, мой котенок совсем раскис, — в его голосе прозвучала насмешка, но в глазах пылал собственный, отвечающий огонь. — Весь мокрый от желания. Просишь, как последняя шлюха. Его рука отпустила подбородок и опустилась на горло, не сдавливая, а просто напоминая, кто здесь хозяин. Другая рука скользнула вниз, по его животу, заставляя Джорджа выгнуться со стоном. — Покажи, как ты просишь. Детальнее. Джордж, дрожа, перевернулся на живот, приподняв бедра в унизительной, подобострастной позе. Его хвост беспомощно задрался вверх, обнажая все, что обычно было скрыто. Влажное, розовое, пульсирующее от желания. Он чувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд Дрима и горел от стыда и возбуждения. — Хорошо, — прорычал Дрим. Он не стал раздеваться. Он просто расстегнул штаны, освобождая свое огромное, уже готовое возбуждение. Он двинулся вперед, и Джордж зажмурился, готовясь к грубому вторжению. Но его ждало иное. Тяжелая, упругая плоть прошлась между его дрожащих бедер, сдавив их. Дрим прижал ноги Джорджа друг к другу, создав тесную, горячую ловушку для своего члена. Он начал двигаться, и каждый толчок заставлял кота всхлипывать от переполняющих чувств. Грубое трение, запах их тел, смешанный с его собственным сладким ароматом течки, влажный хлюпающий звук — все это сводило его с ума. — Ты мой, — каждый толчок сопровождался низким рыком Дрима. — Моя вещь. Моя игрушка. Твое тело, твоя течка — все принадлежит мне. Одна его рука все так же лежала на горле Джорджа, другая впилась в его бедро, оставляя синяки. Власть была абсолютной, физической. Джордж был просто объектом, сосудом для чужого удовольствия, и от этого осознания его собственное возбуждение достигло пика. — Хозяин, я... я сейчас... — Молчи. Ты не кончаешь, пока я не разрешу. Дрим ускорил движения, его дыхание стало тяжелым. Он наклонился, впился зубами в основание кошачьего уха, и этот болезненный укус стал последней каплей. Джордж закричал, его тело пронзила судорога, но Дрим не останавливался, продолжая свой ритм, пока его собственное семя не выплеснулось горячими потоками на внутреннюю сторону бедер Джорджа и на его дрожащий хвост. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Дрим вытащил свой член, с удовлетворением глядя на то, как его сок капает на кожу кота. Он грубо шлепнул Джорджа по обнаженной ягодице. — Встань. Приведи себя в порядок. Джордж, все еще дрожа, попытался встать на ватные ноги. Его тело было липким, удовлетворенным и униженным до глубины души. Дрим, уже застегиваясь, наблюдал за ним. Его взгляд упал на босые, запачканные ноги Джорджа. — И вымой ноги. Они в тебе. Он повернулся и вышел, оставив Джорджа одного в комнате, пропитанной запахом секса, власти и его собственной течки. И кот, падая на колени, снова почувствовал, как по его жилам разливается знакомый жар. Цикл был далек от завершения. Конечно, вот продолжение. --- Дверь захлопнулась, но эхо власти еще висело в воздухе, густое, как физическая субстанция. Джордж стоял на коленях, его тело продолжало мелко трястись от отголосков оргазма и унижения. Липкая влага на внутренней стороне бедер и хвосте заставляла его морщиться, но где-то глубоко внутри это пятно позора вызывало странное, тлеющее удовлетворение. Он был помечен. Принадлежал. Жар течки никуда не ушел, лишь на время притупился, и теперь снова накатывал волной, более настойчивой и требовательной. Он пополз к connected ванной комнате, его движения были неуверенными, как у раненого зверя. Холодный кафель обжег кожу, но был желанным облегчением. Он включил воду и, все так же стоя на коленях, принялся смывать с себя следы Дрима. Мыльная пена щипала нежную кожу внутренней поверхности бедер, и каждое прикосновение заставляло его вздрагивать, пробуждая снова и снова ту самую унизительную потребность. Он вытерся грубым полотенцем, ощущение ткани на коже было почти болезненным. Когда он вернулся в спальню, его ждал сюрприз. На полу, рядом с помятыми подушками, лежал узкий кожаный ошейник. Простой, черный, без украшений. Рядом с ним — длинный, тонкий поводок из такой же мягкой, но прочной кожи. Сердце Джорджа заколотилось в груди. Это был не просто аксессуар. Это был символ. Более явный, чем синяки на бедре или запах хозяина на коже. Он сглотнул комок в горле и, почти не дыша, подполз к ошейнику. Его пальцы дрожали, когда он взял его. Кожа была прохладной и податливой. Он примерил, прижав к горлу. Идеальная ширина. Идеальный размер. Дрим все продумал. Щелчок замка за спиной заставил его вздрогнуть и уронить ошейник. Дрим стоял на пороге, сменивший плащ на просторную темную рубашку. Его взгляд скользнул с испуганного лица Джорджа на ошейник на полу. — Надел бы уже, — его голос не требовал, он констатировал. Это было неизбежно. Джордж снова взял ошейник. Его пальцы казались деревянными. Он обернул полоску кожи вокруг шеи, нащупал пряжку. Тихий щелчок прозвучал оглушительно. Теперь он был не просто котом. Он был прикованным котом. Дрим медленно подошел, поднял с пола поводок. Карабин с тихим звенящим звуком защелкнулся за кольцо ошейника. — Встань. Джордж поднялся на дрожащие ноги. Дрим дернул поводок коротким, резким движением, заставляя Джорджа сделать шаг вперед, поравняться с ним. — С сегодняшнего дня, — Дрим говорил тихо, его лицо было близко к лицу Джорджа, — ты будешь носить это, когда мы одни. Это напомнит тебе о твоем месте. Все время. Даже когда ты спишь. Он потянул за поводок, ведя Джорджа к кровати. Не как любовь свою, а как животное на прогулке. Унижение было острым, сладким ядом, разливающимся по венам. — Ложись. Джордж повиновался, укладываясь на спину. Дрим не стал его раздевать. Он просто встал на колени у края кровати, взял его изможденную, чувствительную от течки плоть в свою огромную ладонь. Прикосновение было не ласковым, а оценивающим. Проверяющим. — Еще не прошло, — констатировал он. — И не пройдет, пока я не решу, что с тебя достаточно. Его пальцы сомкнулись, не стимулируя, а просто сжимая, напоминая, кто контролирует даже эти базовые, животные процессы. Боль смешалась с возбуждением, и Джордж застонал, выгибаясь. — Тише, — Дрим дернул за поводок, заставляя его голову откинуться назад. — Ты шумишь, как кошка во дворе. Ты лучше этого. Он продолжал держать его, не двигаясь, просто наблюдая, как Джордж извивается в тщетных попытках получить больше трения, больше стимуляции. Слезы выступили на глазах кота. Это была пытка воздержанием, куда более изощренная, чем любая боль. — Прошу... хозяин... пожалуйста... Дрим наклонился, его губы почти коснулись уха Джорджа. — Нет. Ты получишь облегчение, когда я решу, что ты его заслужил. А пока... терпи. Это твое наказание за то, что ты так легко растекаешься. За то, что твое тело диктует тебе правила. Здесь правила диктую я. Он разжал пальцы и отошел, ослабив поводок. Джордж лежал, тяжело дыша, его тело горело, а низ живота ныло от неудовлетворенного желания. Ошейник давил на горло, каждый вздох напоминал ему о его положении. Дрим сел в кресло напротив кровати, положив поводок на подлокотник. — Спи. Как можно было спать в таком состоянии? Но приказ был отдан. И Джордж, повинуясь, закрыл глаза, чувствуя, как жар течки пляшет под его кожей, а холодная кожа на шее и тяжелый взгляд хозяина надежно удерживают его в реальности, где он был не человеком, не гибридом, а собственностью. И в этой реальности, полной боли, контроля и унижения, он, парадоксальным образом, нашел ту самую, искаженную форму покоя, которую так отчаянно искал. Сон не шел. За закрытыми веками плясали огненные пятна, а под кожей пульсировало невыносимое, навязчивое желание. Каждый мускул был напряжен, каждая нервная окончание кричала о потребности, которую игнорировали. Джордж лежал на спине, его тонкие запястья беспомощно лежали на шелковой простыне, а сам он был прикован к кровати невидимой цепью повиновения. Ошейник давил. Не сильно, но постоянно. Напоминая. Каждый вздох, каждый поворот головы — и кожаный ремешок мягко, но неумолимо шелестел, подтверждая его статус. Он был украшением. Игрушкой. Собственностью. Он открыл глаза. В полумраке комнаты он видел силуэт Дрима в кресле. Хозяин не спал. Он наблюдал. Его внимание было физическим грузом на груди Джорджа. — Не спится, котенок? — голос Дрима прозвучал в тишине низким, спокойным бархатом. В нем не было ни капли сна. Джордж лишь слабо всхлипнул в ответ, не в силах вымолвить слова. Его бедра непроизвольно сжались, пытаясь унять пульсацию. Шелк простыни скользил по его голой коже, вызывая мурашки. Дрим медленно поднялся с кресла. В его руке поблескивал карабин поводка. Он подошел к кровати, его тень накрыла Джорджа целиком. — Ты так красиво страдаешь, — произнес он, почти задумчиво. Его свободная рука протянулась и коснулась влажной щеки Джорджа, смахивая предательскую слезу. — Все твое изящество, вся эта... утонченность, сейчас кричит от одной простой, животной нужды. Это зрелище. Его пальцы скользнули с щеки на шею, выше ошейника, ощущая учащенный пульс. Затем опустились ниже, скользнули по кружевному краю его тонкой шелковой майки. Дрим зацепил бретельку и оттянул ее, прежде чем отпустить с легким щелчком по коже. — Встань. Поводок натянулся, заставляя Джорджа подняться. Он стоял перед Дримом, дрожа, в своих шелковых трусиках и майке, чувствуя себя абсолютно обнаженным под этим тяжелым, оценивающим взглядом. Его длинные ресницы были влажными от слез, а губы — припухшими от покусываний. Дрим завел руку за его спину и притянул к себе, грубо, без нежностей. Джордж вскрикнул, ударившись о твердую мышечную массу. Он чувствовал тепло Дрима сквозь тонкую ткань, чувствовал его возбуждение, давящее на свой живот. — Ты мой прекрасный, развратный фембой, — прошептал Дрим ему в ухо, его губы коснулись чувствительного кончика кошачьего уха. — Вся эта милая упаковка, вся эта показная хрупкость... и внутри — просто ненасытная, горящая дыра, жаждущая, чтобы ее заполнили. Признайся. Джордж мог только кивнуть, уткнувшись лицом в его плечо. Стыд сжигал его изнутри ярче любой течки. Он ненавидел, как его тело предает его изысканную, утонченную натуру, обнажая примитивное, жадное животное. Дрим отстранился, держа его на расстоянии вытянутой руки. Его взгляд упал на его ноги. — На цыпочки. Покажи себя. Повиновавшись, Джордж встал на носочки, вытянув свое и без того стройное тело в изящную, болезненную линию. Икры напряглись, подъем стопы выгнулся. Дрим с наслаждением провел ладонью по его голой лодыжке, затем выше, по икре, чувствуя, как мышцы вздрагивают под его прикосновением. — Идеально, — прошептал он. — Абсолютно идеально. Он резко дернул поводок вниз, заставляя Джорджа упасть на колени перед ним. Паркет больно ударил по костям. — А теперь, мой изящный кот, — Дрим расстегнул штаны, освобождая свое возбуждение прямо перед его лицом. — Покажи мне, насколько хорошо ты умеешь просить. Без рук. Используй только эту свою жалкую, прекрасную мимику. Джордж замер, глядя снизу вверх. Его уши прижались к голове от унижения, а хвост беспомощно подергивался по полу. Он поднял взгляд, его большие, подведенные глаза наполнились новой порцией слез. Он помотал головой, беззвучно моля о пощаде. Но Дрим был неумолим. Он взял Джорджа за подбородок, фиксируя его голову. — Смотри на меня и проси. Как шлюха, которой ты являешься в глубине души. И Джордж сдался. Он позволил всем своим страхам, всем своим желаниям отразиться в его взгляде. Его губы дрожали, слезы катились по щекам, смешиваясь с тушью. Он смотрел на Дрима с таким отчаянием и такой покорностью, что это было красноречивее любых слов. Дрим застонал, его железная выдержка дала трещину. — Достаточно. Он потянул его за поводок, заставляя подняться, и толкнул на кровать. На этот раз не было никакой церемонии, никаких дополнительных унижений. Была только грубая, стремительная потребность, в которой растворялись все маски, оставляя лишь суть: власть и полное, тотальное подчинение. И когда волна накрыла Джорджа на этот раз, это было не просто физическое облегчение. Это было разрушительное, всепоглощающее принятие. Принятие себя как собственности. Как вещи, чья единственная цель — быть прекрасной и послушной для своего хозяина.