Heaven Has a Name

      Солнце клонилось к закату, шипело раскалённым маслом в буйных пенных волнах океана, окрашивало плавленым золотом песчаный берег и уродливо удлиняло тени лошадей, превращая их в странных, неведомых чудовищ. Казалось, вода сама отступала прочь от копыт трёх всадников и не спешила слизывать свежую вереницу их следов.       Ехали неторопливо не потому, что не спешили, знали, что опаздывать им некуда. Никто не ждал у ворот, всматриваясь в горизонт, не высчитывал дни до возвращения и не держал для них место у очага. Понятия дома для таких странников не существовало вовсе. Если кто изредка и задумывался об их существовании, то лишь затем, чтобы тотчас помянуть дьявола, проклясть до десятого колена и пригрозить расправой, стоит им только попасться.       Оттого и возникло негласное правило — брести бесцельно туда, куда падёт взор, и не возвращаться в былые места, даже если душа тоскует. Хотя цель, признаться честно, у путников всё же имелась, и едва ли её можно было бы без зазрения совести назвать приличной.       Своей отличительной чертой считали то, что не продаётся и не покупается, — лёгкость. Не ту, что рождается от вина или песен, а ту, что приходит вместе с ощущением вседозволенности. Ни закон, ни кара Божья, ни сама судьба не должны были встать у них на пути. Разве что удачу бы схватить за хвост да от смерти успеть сбежать. Большего им, в сущности, и не требовалось.       Разбойники — да, зато честно, но не с грязными руками, а с глазами, блестящими от азарта, и сердцами, где вместо раскаяния бился смех. Они мнили себя героями легенд, только сочиняли их сами и исключительно после пары бутылок рома. Впрочем, и правдивых историй хватило бы на всю жизнь вперёд, чтобы травить байки перед другими такими же вольными искателями приключений.       Первым ехал старший и по возрасту, и по опыту в делах любовных, и по количеству награбленного. Быть может, и по числу тех, кто ненароком пал от его руки. Для своих он был просто Чан, для чужих — Бан. Поговаривали даже, будто при рождении его крестили под именем Кристофер. Сам он этого не отрицал, но и не подтверждал, только щурился и тянул губы в хитрой улыбке.       По собственной легенде родился слишком гордым для своих кровей и слишком непослушным для своего отца. Сбежал в ночь, когда исполнилось тринадцать, без гроша в кармане, зато с ножом за поясом и тем самым духом авантюризма, что позже стал визитной карточкой. С тех пор жил так, будто весь мир принадлежал ему. Тут и там сплетничали, будто он вор, контрабандист, убийца и соблазнитель, пока сам виновник пересудов лишь смеялся и называл себя человеком, который не желает жить по чужим правилам.       Тёмные волосы, чуть вьющиеся на концах, непослушно выбивались из-под чёрной банданы, которую он исправно повязывал туго, словно это придавало ему возраста или строгости. Рубашка, когда-то, возможно, принадлежавшая приличному человеку, вечно оставалась распахнутой почти до пупка, открывая загорелую кожу, жилистое тело и мышцы, которые, по его собственному убеждению, скрывать было бы сущим кощунством. Плащ, пыльный, пропитанный морской солью и ромом, казался одной из тех вещей, что не высохнут и за неделю, даже если развесить их под самым беспощадным солнцем. Запястья были увешаны верёвками, жёсткими металлическими браслетами, пальцы — старыми кольцами, и едва ли кто-нибудь смог бы определить наверняка, где заканчивалось простое украшение и начинался зарок, данный на крови.       В его осанке не было ничего ни дворянского, ни бродяжьего, только властная непринуждённость человека, который знает, что если захочет — возьмёт. Взгляд был ленивый, но внимательный, с тем самым прищуром, за которым всегда прячутся истинные мотивы. Улыбка — из тех, из-за которых грешили святые и плакали поверженные. На поясе висел мушкетон, в сапоге скрывался кинжал на случай, если разговоры вдруг перестанут помогать.       В седле он держался умело и свободно, сжимая поводья одной рукой, пока второй перекидывал по пальцам монету, просто чтобы слушать звон металла. Мелодия ласкала слух слаще любой лести.       Следом за ним ехал Чанбин — массивный, плечистый, с телом, которое будто вырубили топором. Среди них он слыл самым тихим и молчаливым, но молчание это не казалось пустым, напротив, в нём чувствовалась особая осторожность человека, привыкшего просчитывать каждый шаг, каждое случайное слово и даже то, чем это слово может обернуться. Если Чан был мозгом их троицы, то Бин — её костями.       Кто-то, пожалуй, сказал бы, что он выглядел слишком добрым для разбойника: кормил собак, отдавал мелочь детям на дороге, защищал девиц в подворотнях, стоило только услышать крик. А потом в первом же бою сворачивал противнику шею одним резким движением. Из них троих он был тем, кто в драке вставал первым, и тем, кто в жизни последним сдавался.       Говорили, к Чану прибился сам когда-то давно на постоялом дворе, где они сперва подрались за кусок хлеба. С тех пор не отходил от него. «Если он — штурвал, а на нас движется шторм, я хотя бы придержу мачту», — так он отвечал всякий раз, когда его спрашивали о причинах. Но когда всё же смеялся, это был смех доброго великана — низкий, тёплый, заразительный, как первый глоток воздуха после долгого погружения.       Третьим, самым младшим, шумным, неугомонным и светлым, если свет вообще мог теплиться в таких, как они, был Джисон. Впрочем, в их узком кругу его так не звали. «Хан» как-то само собой прицепилось к нему и осталось. В шайку попал после того, как они нашли его связанного и подвешенного за ноги в старом колодце. Орал так, что эхо звенело по всей округе.       — Они думали, что я вор! — оправдывался он, возмущённо тараща глаза.       — А ты? — спросил Чан со смешком.       — Я просто не успел убежать!       Они вытащили его, потому что не смогли бы оставить пропадать такого очаровательного шута. С тех пор от него не избавились, да и, если честно, ни разу по-настоящему не пытались, ведь Хан умел почти всё: петь, как сирена; писать красивые стихи; прятаться так, что вовек не найдёшь; лгать правдоподобно; очаровывать искусно; бегать быстро; воровать прямо из-под носа и при этом выглядеть оскорблённым, если его ловили за руку. Но главное, умел заставлять их смеяться даже тогда, когда за спиной полыхало. Если Бин был костями их троицы, то Хан — душой.       Ехал он последним, как привык, болтая без умолку и без устали, время от времени бросал в Чанбина орехи, которые за неимением ничего лучшего тоскливо жевал всю дорогу. Один отскочил от крепкого плеча друга.       — Опять начинаешь? — тихо проворчал Бин, даже не обернувшись. Голос у него был низкий и гулкий, как удар по медному котлу.       — Проверяю твою реакцию, — хохотнул Хан. — В следующий раз попаду в ухо!       — В следующий раз я швырну тебя в море, — буркнул Чанбин, но уголки его губ всё равно дрогнули.       — Выплыву, — беззаботно крикнул Хан, широко махнул ладонью на океан и снова рассмеялся этим своим звонким смехом, словно крал дыхание у ветра.       Чанбин только фыркнул. Улыбка мелькнула на его лице короткой, почти незаметной тенью, но была всё же настоящей и тёплой.       — Город должен быть в паре миль отсюда, — сказал он, мотнув головой куда-то вдаль, туда, где за полосой дюн уже поднимался дым.       — И таверна? — тут же оживился Хан.       — И еда, — довольно кивнул Бин.       — И выпивка, — усмехнулся Чан.       — И женщины, — с воодушевлением добавил Хан.       — И неприятности, — заключил Бин со вздохом.       — Так это одно и то же, — отмахнулся Хан.       — Тогда мужчины, — глухо хмыкнул Чан, и вся троица рассмеялась.       Когда на горизонте действительно показался город — торговый порт, многолюдный, шумный и манящий, — Чан не ускорил хода, только усмехнулся, вскользь глянув через плечо на верных товарищей.       — Ещё одна ночь, ещё один шанс.       Гнедая лошадь, будто уловив его настроение, сама перешла на рысь и устремилась туда, где запах пряностей смешивался с вонью рыбного рынка, смоляный дух верфей с ладаном из маленькой церквушки, а над всем этим уже висело тревожное обещание вечера. За каждым углом здесь могла ждать новая история, а за каждой историей — новая добыча.       Песок под копытами сперва сменился утоптанной землёй, а после камнем. Город всё ещё полнился шумом и дышал, как и они сами, глубоко и свободно, придорожной пылью, случайными связями и близкой опасностью. Время клонилось к вечеру, фонари уже зажгли, и улицы наполнила странная, пёстрая толпа: моряки, лавочники, попрошайки, девицы с алыми губами, старики с мутными глазами и те, кто готов был продать что угодно, кроме души, хотя некоторые, пожалуй, сговорились бы и насчёт неё.       Когда городские ворота остались позади, разбойники почти одновременно осадили коней. Чан не сказал ни слова, просто спрыгнул на мостовую с тихим выдохом, отпустил повод и лениво хлопнул ладонью по крупу животного. Лошадь фыркнула, мотнула гривой и устало побрела обратно к простору берега. Хан шепнул что-то своей так мягко, будто прощался с добрым другом. Бин любовно огладил свою по шее и легонько боднул лбом, едва заметно приулыбнувшись.       Первым пунктом остановки, как и всегда прежде, была таверна. Любая злачная забегаловка, самый убогий постоялый двор — разницы не было никакой. Главное, чтобы там нашлась хоть какая-нибудь выпивка, шанс перехватить что-то сытнее сворованного с прилавка яблока и возможность подсобрать слухи с окрестных земель.       В некоторых из них троицу уже искали: ориентировки оказались несуразными, совсем на них непохожими, вознаграждение — ничтожным, и в целом приятного во всём этом было мало. Едва солнце взошло бы вновь, следовало незамедлительно двигаться дальше, перед тем желательно набив карманы всем, за что только сумел бы зацепиться пытливый взгляд.       «Фортуна» — так гласила кривоватая вывеска над входом, освещённая несуразным фонарём у двери, которая держалась, кажется, на одном честном слове. Запах стоял тот самый: смесь спирта, пота, дыма и греха.       — Дом, — довольно протянул Чан, вдохнув полной грудью, и первым толкнул деревянную створку.       — Готов поспорить, — начал Хан, когда они поволоклись следом за старшим, — через час мы будем либо богаты, либо мертвы.       Бин глухо ухмыльнулся.       — А есть ещё варианты?       — Пьяны, — ответил самый младший, пожав плечами, и отбил по подставленной ладони.       Внутри ночь уже начинала своё настоящее представление. Дешёвое пойло текло рекой, кто-то ещё бодро грохотал кружками по столу и каблуками по полу, кто-то уже закончил вечер лицом в тарелке. В углу спорили о чести за партией в карты, у стойки кричали о ценах, размахивая кулаками, а на лестнице торговались совсем о других вещах.       Таверна была из тех мест, где воздух можно было оттяпать ложкой: тяжёлый, пряный, горячий, сладкий от порока. Смех, хрип пьяных песен, надрывный визг скрипки в неумелых руках — всё здесь жило, дышало и пульсировало. И в этой жизни, невзирая на смену городов, деревень, крепостей и портов, для троицы всегда находилось место.       Они прошли между рядами скамеек и бочек, как фрегат на всех парусах при попутном ветре: свободно, уверенно, с лукавыми улыбками и тихим похрустыванием суставов пальцев. Затем устроились за дальним свободным столом. Хан тут же откинулся на спинку хлипкого стула, вытянул ноги в стороны и подбросил в воздух монетку — свой талисман и неизменный жребий.       — Так, уважаемые господа, на что играем? Кто первым найдёт, с кем покувыркаться? Ставлю одну серебряную.       — Сначала еда, потом койка, — сухо ответил Чанбин, вытянув шею, чтобы разглядеть мясо на вертеле за стойкой.       — Или наоборот, — хмыкнул Чан.       Десятью минутами позднее Хан, в одиночку продолжив спор, уже успел завести знакомство с местной девицей в пёстром платке, разносившей между рядами глиняные тарелки. Та заливалась смехом до румянца на щеках, пока он показывал ей совершенно глупый детский фокус, будто и сам не мог понять, почему такая ерунда до сих пор работала на живых людях.       Чанбин, как обычно, сидел прямо и монолитно, словно скала, будто оказался не за долгожданной едой, а на посту. Впрочем, плечи его всё же едва заметно покачивались в такт музыке — сочная говяжья туша успела задобрить сердце здоровяка и заметно приподнять ему настроение.       Чан же развалился полубоком, одной рукой лениво покручивая кружку с хмельным, пока другой по старой, неизлечимой привычке касался рукояти пистоля. Его глаза скользили по залу с хищной небрежностью, оценивали, выбирали, запоминали. Он уже собирался подняться, чтобы взять добавки у стойки, где сам хозяин разливал горячительное, как на их столик налетел неведомый ураган, с грохотом ударил ладонями по дереву и едва ли всей своей тощей, гибкой фигурой заслонил мужчинам обзор.       — Пираты? — прозвучало с благоговейным восторгом, причём голос оказался таким неожиданно низким и глубоким, что Хан подпрыгнул на месте и машинально подтянул колени к груди.       Молодой парнишка перед ними — тонкий, почти прозрачный, гибкий, как лиана, — наклонился ещё ближе, прогнувшись в пояснице. В его глазах блеснуло что-то безумное, не жадность даже, а необъяснимый азарт игрока, готового поставить на кон куда больше, чем следовало. Улыбка была дерзкая, язык — быстрый, манеры — из тех, что раздражают и развлекают одновременно. Вкупе с явно подкрашенными глазами, нарочито расстёгнутой рубахой и игриво закушенной губой он выглядел чистой бедой, от которой разумнее было бы держаться подальше.       — Лучше, — усмехнулся Чан, вскользь осмотрев подошедшего. Не его типаж, зато Бину, пожалуй…       — Хорошенько отдохнуть не желаете? Выпить хмельного, комнатку снять задёшево, — чертёнок окинул каждого из них пристальным взглядом и особенно задержался на Бине дольше, чем было прилично даже для подобного разговора.       Хан прыснул в кулак, перехватив красноречивый взгляд Чана и его едва заметное покачивание головой.       — Компания прилагается? — хмыкнул Чанбин, не отрываясь от тарелки, и почесал затылок.       — Договоримся, — с готовностью ответил незнакомец, и улыбка его стала только шире. — Могу всех троих осчастливить, могу спутников по вкусу найти. Кого больше любите? Рыжих, смуглых, послушных, громких?       Он был лёгкий, как сквозняк в щели под дверью, и явно жил тем, что умел вовремя подмигнуть и рассмеяться. Он, кажется, как раз собирался ловко приземлиться к кому-нибудь из троих на колени и обсудить условия подробнее, когда позади раздалось твёрдое и строгое:       — Малыш, не трать время попусту.       Голос бархатный, тягучий, чуть хриплый и насмешливый. Так могли говорить только те, кто знал цену каждому своему вдоху или томному выдоху.       Веснушчатый парень — видимо, тот самый малыш, — моментально встрепенулся и крупно вздрогнул, как если бы родная мать застала его за подобным непотребством. Все трое разбойников заинтересованно обернулись, чуть склонившись в стороны, чтобы увидеть за ним причину внезапной суеты. Причина же внимания ничуть не смутилась.       Второй юноша стоял в метре от них, едва освещённый отблесками свечей, и даже этого слабого пламени хватало, чтобы стало ясно, что рядом с ним все остальные меркли. Высокий, изящно стройный, с хищной, чарующе плавной манерой держаться, тенью ухмылки на припухших губах и цепким взглядом, от которого даже пенное могло закипеть в кружке. Волосы рваной длиной падали ему на ключицы, чуть завиваясь. Кожа была цвета кофе с молоком, глаза — чернильные, опасно прищуренные. Каждая деталь в нём, даже ослабленная шнуровка на широкой рубашке, даже изгиб тонкой кисти, держащей бокал с вином, казалась небрежностью, доведённой до совершенства.       Он выглядел так, словно был создан Богом не для этих мест, не для таверны, не для грязи и липкого дыма, а как минимум для золочёной кровати генерал-губернатора. И всё же, стоя посреди сигарного марева, дешёвого парфюма и пьяного смеха, не казался чужим. Напротив, всё происходящее будто собиралось вокруг него.       — Обычные разбойники, без чести и без денег, — сказал он вновь, не повышая голоса, но так, что всё равно услышали все.       Его взгляд до противного подробно скользнул по ним и задержался на Чане. Незнакомец усмехнулся показательно громко.       — И без вкуса.       На секунду повисла абсолютная тишина. Воздух сгустился, затрещал, готовый вспыхнуть от одного неосторожного движения. А потом Бан медленно, очень медленно и широко улыбнулся. Та улыбка могла стоить кому-нибудь жизни. Она всегда начиналась в ямочках у краешков губ, расползалась, и за ней уже невозможно было разобрать, лишь насмешка это или уже предвкушение боя.       Чан вальяжно откинулся на спинку стула и ответил таким же наглым, пробирающим взглядом снизу вверх, от лодыжек вдоль всех изгибов прямо к глазам. В прошлом он был джентльменом, уж поверьте ему на слово. А потом негромко бросил с ленивым любопытством:       — Сколько?       Незнакомец дёрнул подбородком и неторопливо запрокинул голову назад, будто вот-вот рассмеётся в голос. Волосы притягательно скользнули по его шее, красные губы растянулись в усмешке, и в уголке рта на мгновение мелькнул кончик языка.       — Десять золотых, — бросил он без раздумий и спрятал ухмылку за глотком вина.       — Сколько? — Чан вскинул брови, повторив с нескрываемым удивлением. — Где же я возьму столько? Да и что ты умеешь, раз просишь такую цену?       Новый звучный смешок. Незнакомец сделал короткий, но уверенный шаг вперёд. От него повеяло чем-то горьким и противоречиво дорогим, смесью чистоты и греха одновременно. Он не спешил отвечать, лишь смотрел разбойнику прямо в глаза, презрительно прищурившись, будто размышлял, стоила ли эта игра хотя бы минуты его внимания.       — Вообрази себе сам, если не по карману, — произнёс он, плавно склонив голову набок, как заласканный домашний чёрный кот, который всё равно в любую секунду мог выпустить когти. Затем отвернулся и бросил небрежно через плечо. — Только руку побереги. Пригодится ещё в воровстве.       Улыбка на лице Чана стала только шире, почти безумной, буквально «подержите мое пиво, братцы». У каждого имелись свои причуды, и у него, например, видеть перед собой того, кто смотрел прямо, говорил остро и не собирался уступать. А лучше под собой.       — Идём, — коротко оборвал разговор незнакомец, схватив «малыша» за запястье и настойчиво потянув за собой.       — Но, Джинни, подожди… — попытался воспротивиться веснушчатый, однако вдруг разом умолк.       Через миг его рука выскользнула из хватки напарника и исчезла. Джин удивлённо обернулся, нахмурившись. Стол уже был почти пуст, на месте троицы остался только Хан, устало подпирающий подбородок ладонью. Заметив направленный на него взгляд, он наигранно пожал плечами, всем своим видом выражая полнейшую невинность: не видел, не знаю, сидел себе, никого не трогал, а они сами ушли.       Джин рефлекторно отступил на шаг, пытаясь осмыслить случившееся. Он знал подобные шуточки. Потом ищи своих мальчишек по подворотням — целыми, если повезёт, и по частям, если ночь окажется особенно скверной.       Но в следующую секунду воздух рывком выбило из его лёгких, а спина глухо ударилась о чью-то грудь. Ему хватило лишь мгновения, чтобы оторопело моргнуть, прежде чем грубые пальцы цепко обхватили его подбородок и заставили поднять голову выше. Щёки сжали крепко, но не настолько, чтобы лишить его возможности сказать что-нибудь колкое и резкое. Позвать на помощь, например.       Вторая рука на контрасте с удерживающим захватом прошлась почти невесомо, едва касаясь, очертила изгиб его талии и бедра, а после, как ни в чём не бывало, выхватила из пальцев бокал с креплёным напитком. Джин не успел оказать сопротивления.       — Честно? Заинтриговал, — шепнул Чан ему на ухо.       Боковым зрением Джин видел, как тот, отвернувшись лишь на дюйм, допил его вино одним глотком, а после отшвырнул пустой бокал на пол. Сосуд покатился по доскам с тонким металлическим звоном.       — Как тебе предложение сделки в обмен на… твою жизнь? — горячее дыхание снова опалило шею, и влажные губы коснулись кожи, скользнули ниже, куда-то за распахнутый ворот рубашки.       Хёнджин не дёрнулся, даже не дрогнул, только неспешно, нарочито расслабленно повернул лицо навстречу и криво усмехнулся так, словно принимал не угрозу, а вызов на смертельную дуэль. У него тоже был пистоль за поясом сзади, заряженный единственным патроном. Лишь последний дурак не почувствовал бы его прямо у пряжки своего ремня, что тяжестью давил на достоинство.       — Привык брать силой?       — Отчего же, — хрипло рассмеялся Чан и снисходительно отпустил его, отступив на шаг с высоко поднятыми ладонями. — Вижу ведь, тебе нравится, когда с тобой так обращаются.       В одной его руке что-то мельком блеснуло. Монета неуловимо вспорхнула между пальцев, перекатилась туда-обратно и замерла между указательным и средним. Золотая.       — Плачу только за койку в этом захолустье, — протянул он, глядя Джину в глаза, — но, так и быть, можешь залезть сверху и хорошенько попрыгать.       Джин бегло опустил ладонь к своему карману. Пальцы нырнули внутрь и наткнулись на пустоту. Он медленно поднял на вора тяжёлый, испепеляющий взгляд и развернулся к нему всем корпусом. Чан всё так же стоял напротив, играя с чужой монетой, той самой, честно заработанной всего полчаса назад и ещё мгновение назад лежавшей у Джина.       — Думаешь, и это сойдёт тебе с рук? — спокойно спросил он. — Здесь повсюду мои люди. Одно слово, и не выйдете из таверны живыми.       — Ох, — Чан оскалился с тем самым безумным весельем, которое сводило с ума всякого, кто оказывался рядом. — Уже не хочешь меня отпускать? Ненасытный какой.       Он размашисто взмахнул рукой, щёлкнул пальцами, и из рукава выпала вторая монета.       — Если постараешься и мне понравится, добавлю. Ну что скажешь, Джинни? Сторговались?       В этот миг не музыка, не крики и не запах спиртного сделали воздух в зале липким, а время тягучим. Всякий шум на фоне стих, смазался, стал далёким и неважным. Даже мысли об исчезнувшем веснушчатом мальчишке со скалой, о молчаливом зрителе в лице Хана вылетели из головы вместе с одним шумным, старательно медленным выдохом.       Хёнджин вздёрнул подбородок чуть наигранно, высокомерно, горделиво. Затем взволнованно обвёл кончиком языка нижнюю губу, закусил её и тут же упруго выпустил, словно ответил без слов:       «Что же… сыграем».

***

      Лестница была ветхая, неприметная, как и весь интерьер этой Богом забытой дыры. Дерево давно пресытилось чужими историями. Каждая ступень помнила стёртые каблуки, неприкрытую спешку, горячий шёпот, задавленные вздохи, надрывные крики и обещания, которые трескались так же быстро, как доски под ногами. Вела она не на небеса, не к райским вратам и не в объятия белокрылых ангелов, а в темноту, к узким мрачным комнаткам, где пахло пылью, сыростью, потом и пролитым элем.       Оттуда неприятно тянуло холодом. С улицы сквозь крошечное окно сюда едва заглядывало солнце даже днём, ложась редкими полосами и пятнами по перилам, облупившимся стенам и искажённым лицам, которые мелькали мимолётно, будто сама таверна не желала запоминать тех, кто проходил наверх.       Внизу кипела жизнь, не знавшая передышки. Там гремели пинтами, били кулаками по столам, кто-то громко гоготал, кто-то ругался, кто-то делил девку или выигрыш в кости. Дым поднимался вверх столбом, запахи путались между собой: порох, табак, жаркое, спиртное и что-то ещё простое, человеческое, тёплое до неприличия. Свечное пламя дрожало. Его было много и мало одновременно. Оно не освещало, а лишь подчёркивало, как глаза блестели во тьме, какой обманчиво мягкой казалась кожа и какими нарочито медленными становились движения.       А уже на следующей половице всё снова тонуло в полумраке. Здесь всегда было слышно всё, и вместе с тем никому не было дела ни до чего. Юношеский смех сливался с хрипом старого моряка, звон монет перебивал ругань, шаги на лестнице растворялись в общем шуме, будто таверна сама умела хранить секреты своих постояльцев. И всё же всякий, кто поднимался наверх, чувствовал, как десятки невидимых глаз провожали его вслед.       Хёнджин шёл первым, не торопясь, шаг за шагом скользя пальцами по шершавой стене, давно потерявшей остатки краски. Он не оборачивался, но чувствовал на спине тот самый взгляд, тяжёлый, пристальный, не похожий ни на чей другой. От этого внутренности медленно, но верно закручивало тугой спиралью, будто тело заранее предчувствовало приближение опасности и почему-то не спешило от неё спасаться.       Он почти достиг второго этажа, когда внезапный рывок едва не сбил его с ног, и поясница тотчас ударилась о холодные перила. Выдох застрял поперёк горла. Ладони упёрлись в чужие предплечья, по обе стороны от него легли цепкие, сильные руки. Захлопнулась ловушка, из которой сложнее всего ему удавались побеги.       Чан стоял близко, слишком близко для связных мыслей, но вполне достаточно, чтобы чувствовать, как воздух между ними тяжелеет от напряжения. Его тень упала на лицо Джина, а запах пепла, соли и хмеля почти ощутимо осел на коже. Наглый, насмешливый взгляд выводил из себя и распалял сильнее костра в жаркий день.       — Тебе нужны свидетели? — тихо выдохнул Хёнджин, едва шевеля губами, но с заметной издёвкой. — Так невмоготу, что не дойти до комнаты?       Разбойник хмыкнул, заинтересованно склонив голову набок, и улыбка его расползлась лениво. Он внимательно следил за тем, как двигались чужие уста.       — От твоей дерзости сил нет держаться, прелесть.       — Раз уж такой слабовольный, что доказывать собрался? — парировал Джин, не отводя взгляда и с явным удовольствием подбрасывая дров в это пламя.       — Дорвёшься сегодня, точно говорю, — прошелестел Чан, опасно понизив тон. — Голос потеряешь.       Он подался ближе, так плотно, что между ними не осталось ни дюйма, ни просвета, ни места для нормального вдоха. Голод, жажда, самоуверенность и какой-то дикий азарт горели в нём одновременно, и Джин видел его насквозь. Пальцы разбойника на перилах сжались так, будто он держал не дерево, а саму ситуацию.       — Любишь обещаниями разбрасываться? — прошептал Хёнджин, глядя ему прямо в глаза и с тем же нажимом сдавив чужие предплечья. Он выгнулся в спине, уже наполовину оказавшись над пустотой лестничного пролёта, хотя бежать, особенно так рискованно, честно говоря, не собирался.       — Все до последнего исполняю, — усмехнулся Чан.       Голос его прозвучал противоречиво мягко, с тем особым оттенком напускного спокойствия, которое бывает опаснее любой угрозы.       — Проверить желаешь?       Ответом стала лишь тонкая, надменная улыбка, слишком беззаботная для того, кто стоял спиной к пропасти.       — Умоляю, только не разочаруй.       И если бы кто-то увидел их в этот миг, сказал бы, что это была не схватка и не флирт. Это была буря, которая только готовилась сделать вдох перед первым мощным раскатом грома.

***

      Дверь хлопнула так, что стены содрогнулись. Тонкая, покосившаяся, с щелью у порога, она не выдержала натиска и ударилась о раму глухо, с обиженным стоном. Свет из коридора лишь на миг скользнул по полу, стенам, взметнувшемуся облаку пыли и лицам, а затем погас, будто испугался остаться свидетелем грядущего.       Уже через секунду сам Хёнджин влетел в дверное полотно, грудью ударился о дерево и ладонями упёрся в доски. Щека прильнула к шершавой поверхности, дыхание коротко сбилось, и он засмеялся тихо, почти беззвучно, одним лишь воздухом, как смеются, когда долго терпят и наконец выпускают нервы наружу.       Всё в этот миг было пугающе настоящим: жар, приливший к лицу, мурашки, скользнувшие по позвоночнику, возбуждение, накатившее подобно прибою. Чужая дикость и грубость — не как насилие, а как воплощение страсти, способ убедиться, что происходящее не иллюзия. Всё это просто было, и от самого факта больше некуда было скрыться.       Джин прекрасно понимал, в чём таилась настоящая опасность лично для него. Ведь впервые за долгое время ему ничего не нужно было изображать, не надо было призывно приподнимать зад, искать выгодную позу, давить жалобный вздох или произносить реплику, способную купить внимание. Здесь не было зрителей, судей и заранее выученных ролей. Было только чужое сбитое дыхание у затылка, собственное сердце, заполошно стучащее в груди, и крепкий хват сильных мужских рук чуть ниже тазобедренных косточек, словно последняя попытка удержать шаткое, мутное, дрожащее сознание, что грозило вот-вот рассыпаться.       И в этой простоте, в полумраке, в этой правде Джин вдруг решил позволить себе просто остаться. Без маски, без страха, без цены. Прожить момент так, чтобы потом ещё было мучительно приятно вспоминать, как его всего, целиком, без остатка, подтаявшим воском размазало по постели под весом тела какого-то преступника.       Чан дёрнулся на новом движении. Его рука, словно по рефлексу, отточенному годами, нырнула под чужую рубашку, скользнула за пояс штанов и выхватила оттуда мешающий атрибут. Это был короткий мушкетон с потёртой рукоятью, из тех, что в нужный момент говорят громче любых слов.       Разбойник вскинул его почти театрально, так, чтобы металл поймал слабую полосу лунного света из окна и бросил её на лицо замершего Джина. Дуло оказалось в опасной близости от его губ. Тёплое дыхание, запах кожи и вина смешались с ароматом масляной пропитки, пороха и свинца.       — Что за страшные игрушки у такого прекрасного создания? — прошептал Чан, и в голосе его слышалась та же ленивая усмешка, что пряталась на губах.       Он медленно провёл стволом по линии чужой челюсти, внимательно читая в ответном взгляде то, что никто другой, пожалуй, не сумел бы распознать: бесстрашное безумие, нужду, голод.       — На случай, если обманешь, — Хёнджин прикрыл глаза и шумно выдохнул ртом, стараясь не шевелиться, хотя каждое слово давалось уже с усилием. — Будет чем отстрелить тебе яй…       Чан хлопнул рукоятью по ладони, и улыбка его стала только шире. А затем вдруг раздался оглушительно громкий выстрел. Пороховой взрыв, треск дерева; дробь ударила в потолок, откуда тут же посыпалась сухая штукатурка, и воздух наполнился едким запахом гари. На мгновение даже гул внизу показался далёким, будто вся таверна испуганно дёрнулась, вдохнула и замерла.       Порох осел на волосах, плечах и ресницах. Чан держал мушкетон ещё секунду, рассматривая его со странной нежностью. Слушал, чувствовал, прощупывал, как дрожало пространство после выстрела, как отзывалось на этот грохот чужое разгорячённое тело, и явно наслаждался произведённым эффектом.       — Нельзя таким баловаться, — усмехнулся он и всё же отложил оружие на тумбу рядом аккуратно, словно настоящую ценность.       Но положил его в пределах досягаемости, не спрятал, не отбросил в сторону, не лишил Джина возможности снова схватиться за рукоять, если тот вдруг передумает. Оставил на виду, как обещание, как напоминание и как крайний выбор: остаться или окончательно уйти.       В тот краткий миг, что опьянил разбойника всплеском адреналина и чрезмерной самоуверенностью, Джин сделал ответный ход. Движение было почти незаметным, плавным, мягким, текучим. Его ладонь скользнула по двери, юркнула за спину, пальцы невесомо прошлись по собственной ягодице, лишь подбираясь ближе к полустёртой границе телесного контакта, чтобы после чуть выше, уже решительнее лечь к поясу Чана и нащупать холодный металл с гравировкой, едва различимой под кожей.       Почти успел. Почти.       Рука мужчины перехватила его запястье на полпути быстро, отточено, без малейшего усилия, и когда Чан сдвинул его кисть не вверх, чтобы заломить к лопатке, а вниз и в сторону, к своему паху, воздух снова стал плотным, как перед грозой. Джин приоткрыл рот в жалкой попытке вдохнуть глубже.       — Чуть-чуть промахнулся, — протянул Чан с тихим смешком, склонившись ближе к его уху.       Голос прозвучал хрипловато, с таким откровенным намёком, от которого у любого перехватило бы дыхание.       — Ничего страшного. Не волнуйся, всё бывает в первый раз.       Он отпустил Джина уже не как угрозу, а как равного. Самостоятельно отстегнул от ремня и вытянул из кобуры свой пистоль, почти такой же, только массивнее, с утяжелённым стволом и потемневшей от времени рукоятью. Подкинул его в ладони, взвешивая по старой памяти, а затем с той же ленивой манерностью положил рядом с чужим на тумбу. Металл коснулся металла, и раздался глухой, низкий звук, как факт заключённой сделки.       Теперь это становилось делом чести.       — Вот так, — прошептал Чан, вскользь взглянув на оба пистоля, лежащих рядом, и снова повернул лицо к Джину, мазнув губами по его щеке. — Теперь честно. Без фокусов.       Разбойник ухмыльнулся слишком уверенно, по-хозяйски, будто весь этот маленький мир с тусклым светом, запахом пороха, треском старых досок и затаённым дыханием Джина уже принадлежал только ему. Это ещё не было победой, скорее капитуляцией противника накануне битвы, когда оружие уже сложено, но никто не собирается просить пощады.       — А кинжал? — спросил Хёнджин нарочито спокойно, старательно ровно, хотя его рука… Дрожащие пальцы без малейшей капли показного равнодушия чуть надавили, чуть сжали, очертили чужой отвердевший член, поправили удобнее для себя, чтобы можно было задержаться и покружить легонько по контуру головки.       Чан лишь на долю секунды позволил себе прикрыть глаза от нахлынувших ощущений.       — Ах, кинжал! — улыбнулся с каким-то почти хищным довольством.       Ловким жестом он выцепил откуда-то лезвие, но вместо того чтобы продемонстрировать его открыто, сразу поддел остриём распущенную шнуровку рубашки на спине Джина и резко дёрнул. Хлопок треснул коротко и звонко, почти неприлично в тишине между ударами сердец. Ещё один рывок свободной рукой, и ткань взметнулась вверх, обнажив безупречную кожу.       Холодный металл прошёлся по ней медленно, точно по позвонкам, по тонкой впадинке между лопаток, постепенно нагреваясь от чужого жара. Он не ранил, только обозначал путь, едва царапал, заставляя тело отзываться дрожью слишком искренней, чтобы её можно было принять за игру.       — Что ещё успел рассмотреть, внимательный мой? — прошептал Чан до того сладко, почти бархатно, что на миг этот голос сам по себе стал прикосновением.       А затем он отточенным, быстрым движением вонзил кинжал в дверь прямо возле чужого лба. Лезвие вошло в дерево с сухим, злым звуком, и Джин невольно замер, чувствуя, как дрожь от удара прошла по доскам и отозвалась где-то под кожей. Чан тут же оторвал от себя его ладонь и снова впечатал её в дверное полотно рядом с головой, удержав крепко, не оставляя простора ни для побега, ни для нового обмана.       Джина крупно пробрало. Он хотел выдохнуть, но воздух вышел рвано; хотел пошевелиться, но не смог.       — Что у тебя огромный чл… — едко начал он, однако договорить не успел.       Обе руки мужчины грубо дёрнули его назад, заставляя откинуться на себя, и сразу же повели по разгорячённому телу широкими, жадными ладонями. Они скользнули по подтянутому животу, поднялись выше к груди, задержались над крошечными сосками, где кожа отозвалась особенно остро, и холод многочисленных колец делал каждое касание невыносимо отчётливым.       Хёнджина выгнуло дугой. Он задышал сбито и неровно, уже сам стал подаваться навстречу, нетерпеливо притираясь, ластиться отчаянно, жадно прижимаясь спиной к чужому телу, будто без этой тяжести, без этих рук, без этого грубого, горячего присутствия мог в самом деле потерять равновесие.       — Осторожней, — с хрипотцой хмыкнул Чан, задирая его одежду выше, почти до подбородка. — Можно ведь однажды узнать что-то, чего знать не следовало.       Он опустил голову и выглянул из-за плеча Джина, чтобы детально увидеть в полумраке, как тот, ещё недавно дерзкий и бойкий на слова, теперь хватался за него не для того, чтобы остановить. Наоборот, пальцы сжимались поверх его ладоней так, словно подталкивали, просили, требовали дать больше, хотя гордость всё ещё отчаянно пыталась сделать вид, будто ничего подобного не происходило.       — Только глянь на себя, — вкрадчивым шёпотом добавил Бан, зарывшись носом в чужие длинные, мягкие волосы. — Что за сокровище.       В тот же миг огладил и невесомо потер подушечкой пальца набухшую горошину соска, от чего Джин резко втянул воздух сквозь зубы.       — Это из-за вина, — едва слышно выдохнул он, неистово кусая собственные губы, чтобы не выпустить наружу ни одного звука и хотя бы ненадолго вернуть себе привычную маску равнодушия.       — Да я тоже пьян тобой, к чему оправдания, — насмешливо отозвался Чан.       Зубы шутливо клацнули у самого уха, а уже в следующую секунду он несильно, но ощутимо прикусил мочку. Язык тут же тягуче медленно прошёлся по оставленному следу и скользнул ниже, вдоль шеи, с таким нажимом, будто запоминал дорогу.       — Это чувствительное место, — прохныкал Джин, пытаясь уйти от касания, хотя мурашки, пробежавшие по телу, выдавали его с головой. — С козырей идёшь. Разве честно?       — Ох, прости ради всего святого, — Чан отстранился так поспешно, что Джин даже успел поверить.       Почти успел.       — Я думал, чувствительнее вот здесь, — добавил разбойник уже без всякой прикрытой иронии.       И вдруг с силой, с амплитудой толкнулся бёдрами в него, прижимая к двери так плотно, что щека Хёнджина снова встретилась с шершавыми досками, а первый звучный, сорвавшийся против воли полустон вылетел вместе с выдохом.       — Но ты, знаешь ли, зря раскрыл мне эту свою маленькую тайну, — продолжил Чан с хитрым подтоном, навалившись на него всем весом.       Его зубы сомкнулись теперь чуть ниже, ближе к затылку, сильнее, почти до боли, а рука почти беспрепятственно скользнула вниз, под пояс чужих слишком узких, тесных штанов. Джин вздрогнул, но не отстранился, не приказал остановиться, не сделал ничего из того, что могло бы разорвать этот миг. Напротив, он только прогнулся сильнее, самостоятельно подставляя тело под чужие ласки.       — Так не пойдёт, — недовольно рыкнул Чан, впечатав слова прямо во влажную от жара кожу под аккомпанемент тихого скулежа, когда не удалось нормально сомкнуть пальцы на чужом возбуждении и двинуть во всю длину. — Ну-ка, золото моё, помоги. К морскому дьяволу эти тряпки.       Повторять и объяснять Джину было не нужно. Он выпрямился лишь на краткий миг, нервно поддел руками край ткани и с настырным усилием стянул её с бёдер ниже, освобождаясь ровно настолько, сколь требовалось. Затем сразу вернулся в прежнее положение, теперь уже упёрся локтями в дверь и выгнулся в пояснице куда более откровенно, смело, нетерпеливо, вызывающе. Так, словно всё ещё пытался доказать, что это он разрешил этому мужчине держать себя в своих жадных руках.       — Чёрт возьми, крошка, одна твоя задница стоит, как минимум, двух золотых, — горячо взмолился Чан и на секунду слабости запрокинул голову назад, будто только так мог оторвать взгляд.       Он шумно втянул воздух носом, сбито выдохнул ртом и тут же уложил ладони на оголившуюся кожу, притягивая Джина обратно к себе, ещё ближе и плотнее, с той жадностью, которую уже не получалось спрятать.       — Теперь вздумал тянуть время бессмысленными разговорами? — пророкотал Джин не своим голосом, лишь вскользь обернувшись через плечо.       Тело его, невыносимо отзывчивое, горело под чужими пальцами. Налившийся член покачивался в воздухе ощутимо тяжело. Ещё лишь миг, и недопустимо быстрая, постыдная разрядка подкатила бы от одной лишь прелюдии в ожидании грядущего. Он не собирался авансом оказывать столько чести этому прохвосту.       Джин не видел того, что всполохом отразилось в чужих зрачках: пламя, вызов, азарт и почти мальчишеский восторг. Невозможно было различить, где заканчивалась игра и начиналось желание, всё смешалось в вязкой, тёмной пучине.       Чан не ответил, будто сдерживал внутри многое, только едва слышно хмыкнул себе под нос, уже куда тише прежнего.       — Я тебе клянусь, если ты умеешь только языком треп… — начал Хёнджин, всё быстрее набирая градус раздражения.       Он уже готов был развернуться полностью, пихнуть мужчину в грудь, оттеснить к кровати и там объездить так умело, красиво, привычно, как успел себе нафантазировать этот самоуверенный разбойник. Так, чтобы хозяин таверны после дележа долей ещё и должен остался.       — И языком, и чем только пожелаешь ещё, — подал голос Бан.       Стоило их взглядам вновь полноценно схлестнуться, как он опасно прищурился и тотчас ловко присел перед Джином на корточки, к этим бесконечно длинным ногам, чтобы помочь ему стянуть тесные сапоги и окончательно выпутаться из одежды. А поднимаясь обратно, не отрывая глаз от чужой налившейся плоти прямо возле своего лица и не скрывая довольной улыбки, рывком расстегнул собственный ремень, вырвал его из шлёвок и небрежно отбросил на пол.       — Но если тебе уже так невмоготу…       Это не было простой издёвкой, стало уже игрой на оголённых нервах, на затаённом дыхании, на блестящем взгляде и подрагивающих коленях, что так и норовили сойтись вместе. Ноги держали плохо, а из опоры оставались только дверь за спиной, чужие руки и собственная упрямая гордость, не желавшая признавать очевидного.       Пуговица щёлкнула — одна, затем вторая. Грубая ткань поддалась, едва приоткрыв вид на взбугрившуюся венку, уходящую куда-то вниз, вглубь, по пути которой тут же нырнула рука Чана.       Джин сглотнул скопившуюся во рту слюну так громко, что этот звук оглушил его самого, и успел только разомкнуть губы, чтобы выдать на увиденное какой-нибудь жалкий выдох или сдавленное «о». Чан решительно подхватил его под бедро и колено, раскрывая навстречу себе так уверенно, будто ни на секунду не сомневался, что тот подстроится, удержится, подставится, соберет себя по кусочкам во что-то мало-мальски разумное и способное реагировать.       И Хёнджин его не подвёл.       Он ухватился за широкие плечи, послушно прижался всем телом и попытался не смотреть прямо в эти расширившиеся зрачки, в эти дикие глаза, где было столько необузданного влечения, столько голода и торжества, что хватило бы на всю жизнь — да, пожалуй, ещё и на следующую немного осталось бы. А Джин, поверьте ему на слово, был жадным до одури и ненасытным до смерти.       — Эй, дыши. Рано пока терять сознание, — губы Чана снова растянулись в невозможной улыбке, и на щеках проступили эти греховные ямочки.       Он был непозволительно близко, на расстоянии вдоха, выдоха, одного неверного решения. Их дыхание давно смешалось, стало общим, а кислорода, казалось, не осталось вовсе. Только жар лихорадки, только пьянящее желание, пугающее и неожиданно восхитительное одновременно.       Джин осторожно повёл ладонью по чужой груди, по напряжённым мышцам, по гладкой коже в глубоком разрезе рубахи, словно пытался растянуть этот миг истины. Словно искал путь обратно к реальности. Словно ещё мог удержать себя на краю пропасти до того, как остатки самоконтроля окончательно покинут его вместе с первым толчком.       Крупная влажная головка ощутимо надавила на пульсирующие мышцы, чуть раскрывая. Джин заметно содрогнулся, ресницы его затрепетали, пальцы вцепились в чужую рубашку, чего он сам не ожидал. Подобное ведь было привычным делом, так почему же теперь…       — Да не бойся ты, — выдохнул Чан почти ласково.       И в этом крылось самое опасное. Он действительно знал, как двигаться и как касаться, не чтобы просто взять, не чтобы сломить, а чтобы подчинить целиком, до последней капли воли, чтобы кожа вспоминала даже тогда, когда разум будет желать забыть.       — Не льсти себе… вор, — старательно усмехнулся Джин.       Он попытался отстраниться корпусом ровно настолько, сколь позволили дверь за спиной и крепкий хват чужих рук, только лишь для того, чтобы посмотреть смело в глаза напротив, с тем лихорадочным блеском во взгляде, который уже невозможно было выдать за равнодушие. Медленно, непростительно, непозволительно тягуче разомкнуть искусанные губы, заполошно и рвано дыша. Высунуть язык и собрать обильную слюну изящными, длинными пальцами.       Если бы Джин не был так одурманен происходящим, его бы наверняка напугало то, как этот мужчина смотрел на него. Ни один священник не принял бы раскаяния от этого дьявола. Грехом было бы даже подпустить его к порогу храма.       Чан вдруг засмеялся сипло, почти с облегчением, будто этот звук вырвался прямо из лёгких. В тот самый миг, когда влажные подушечки пальцев Джина скользнули вниз, к промежности и огладили без разбора, но с нажимом и себя, и его.       — Вот теперь верю, — сказал разбойник на выдохе, качнув головой и склонив её к плечу. — Не зря встретились.       Тело Джина отозвалось раньше, чем разум успел придумать достойный ответ. Секунда, и голос сорвался. С приоткрытых губ слетел глухой, хриплый, непроизвольный, слишком честный стон. Бёдра повело от пробирающего ощущения проникновения, но пальцы Чана лишь крепче, почти до боли сжались под его коленом, намертво удерживая на месте.       А потом разбойник качнулся обратно и снова подался вперёд, проталкиваясь уже глубже, как морская волна, что лишь набирала силу. После он вышел полностью и теперь уже рывком, резким ударом ворвался так, будто хотел душу выбить, будто с самого начала знал, как именно надо.       Джина подкинуло от этого движения. Он запрокинул голову, звучно ударившись затылком о дверь, и блаженно прикрыл глаза, пытаясь вдохнуть хотя бы полглотка воздуха, чтобы унять спазм в горле после сорвавшегося вскрика.       Чужая грубая ладонь тут же легла ему на шею, прямо под подбородком, не сдавливая по-настоящему, а скорее обозначая власть, которую Джин ему сам только что предоставил. Острая грань перстня царапнула кожу. Пальцы сжались ощутимо, но сдержанно и контролируемо. Хёнджин тихо, невнятно замычал и непроизвольно подался назад, ослабшей куклой повиснув в руках незнакомца, но даже тогда не испугался. И, кажется, именно это окончательно свело Чана с ума.       Закушенные, пересохшие губы Джина опалило чужим дыханием. Уста Чана вскользь коснулись его, словно мираж, снова лишь провокация, обещание, оборвавшееся прежде, чем в него можно было бы поверить.       Толчок, ещё и ещё — глубже, резче, жёстче. До звонких шлепков разгорячённых, взмокших тел. До покрасневшей кожи на нежных бёдрах от притирки грубой ткани штанов и плаща. До тонкой рубашки, окончательно соскользнувшей с ключицы. До раскрасневшегося лица Джина и его жалобного скулежа. До капли пота, убежавшей за ворот Чана. До кинжала, который от тряски двери упал на пол с глухим металлическим звоном. До того мгновения, когда их дыхание смешалось с низким, гортанным рыком.       — Безумие, — выдохнул Бан одно-единственное слово, бросив его с ухмылкой прямо в чужие губы, а затем добавил уже шёпотом, почти как безнадёжную молитву. — Быть в тебе, золотце, чистейшее наслаждение. Бесценная награда.       Джин распахнул глаза, пытаясь поймать на лице мужчины след этой неподдельной эмоции, и увидел всё, чего желал: неприкрытую честность и опасную правду, вспыхнувшую в чужом взгляде. Тогда он сам расплылся в широкой улыбке в ответ, не менее сумасшедшей, дикой до ужаса, животной в степени своей бессознательности.       Толчок, ещё, другой — под углом, жарче, нетерпеливее. Ритм ни разу не сбился, но стал неумолимо ускоряться.       Рука Джина взметнулась сама собой, и одним ловким движением он сорвал чёрную повязку с головы разбойника. Пальцы тут же зарылись в его волосы, ощутимо сильно сжали у корней, потянули ближе к себе, заставляя их столкнуться носами, частыми вдохами и хриплыми стонами. Эта нескончаемая игра больше не была похожа на попытку победить. Их соперничество теперь сводилось лишь к тому, кто первым сумеет взять больше удовольствия и кто больше отдаст взамен, не признавшись в этом.       Ладони лихорадочно вернулись на плечи Чана. Пальцы вцепились теперь в его одежду и капризно потянули в стороны, требуя, уговаривая, приказывая сровнять счёты: снять наконец этот проклятый плащ, рубашку, всё лишнее, что ещё стояло между ними. Позволить коснуться себя так же отчаянно, как позволял ему Джин. Убрать всё, кроме взгляда, — тот, как персональные кандалы.       — Тише, тише, Джинни, — прошептал Чан бархатно, от чего по коже снова прошли крупные мурашки. Собственное имя прозвучало чужим, неродным, новым, будто принадлежало кому-то, кого Джин ещё только начинал узнавать в себе.       Последний толчок смазался, сорвался, оставив после себя внезапную, мучительную пустоту. Раздался совершенно неприличный хлюпающий звук, и Джин тихо, обиженно захныкал. Тело его судорожно сжалось в попытке удержать исчезающее ощущение, поймать собственный предел, который уже мелькал совсем близко, дальше оставалось только падение в пропасть. Прямиком со второго этажа этой злачной, грязной таверны, куда-то вглубь, где от гордости не останется ничего, кроме горячего дыхания и дрожащих пальцев.       Руки Чана осторожно, почти заботливо опустили его наверняка затёкшую ногу, а после крепко перехватили за талию и под ягодицами. Джина подкинуло в воздух так легко, словно он не весил ни грамма. Пространство комнаты перед глазами закружилось, разлетелось калейдоскопом разбитых зеркал. Потолок сменился полом, пол снова потолком, а потом влажная от жара спина коснулась холодной постели. Зрачки неосознанно выцепили отметину от выстрела, а затем опустились на Чана, замершего у изножья кровати. Тот раздевался неспешно, медленно, почти вызывающе, и улыбался так самодовольно, будто только что выиграл пари со ставкой куда выше десятка золотых.       Пальцы Джина сами, почти неосознанно легли на налитый болезненным возбуждением член. Даже в таком состоянии они сомкнулись изящно, красиво, ровно в такт тому, как выгнулась его поясница, как подтянулись разведённые в стороны колени и как голова бессильно склонилась к плечу.       Сверкающий взгляд Хёнджина следил за каждым движением мужчины: за тем, как напряглись косые мышцы пресса, когда Чан стянул через голову рубаху; как перекатились мускулы на спине, стоило ему наклониться, чтобы снять штаны; как размашисто дёрнулся кадык, когда он посмотрел в ответ. А потом разбойник решительно избавился от всего лишнего, с грохотом пал на колени у края постели и сильными руками нырнул по перине под бёдра Джина, чтобы поскорее рывком подтянуть его к себе ближе.       Дрожащие ноги легли ему на широкие плечи так складно, будто на свое исконное место. Горячий выдох обжёг кожу, коснулся чувствительной плоти, и Джин заметно затаил дыхание ещё до того, как тот тронул его по-настоящему. Чан, не разрывая цепкого зрительного контакта, совершенно бесстыдно мазнул языком по всей длине ствола, от мошонки до уздечки, мокро, терпко, с нажимом. С глухим, довольным урчанием слизал выделившуюся каплю предсемени.       Джин зажмурился до искр из глаз, до размытых масляных кругов под веками. Он не просто подавился вдохом — сердце, казалось, сбилось со своего хода, встрепенулось, вскинулось и на мгновение забыло, как ему биться дальше.       Его руку тут же отбросило в сторону лёгким шлепком чужой кисти. Хёнджин на миг оторопело задержал её в воздухе, прежде чем вернул обратно, но теперь уже на голову разбойника, в его непослушные волосы. Это было непозволительное очарование на контрасте с невыносимо наглым, доминирующим подавлением.       Пухлые губы со знанием дела сомкнулись вокруг головки. Член неторопливо заскользил по шершавому языку глубже в старательно расслабленное горло. Джина сковало сладостной судорогой, бёдра сами подались навстречу, и он тут же зло прикусил губу, ненавидя себя за эту поспешную, слишком честную реакцию.       Плавное движение, секундная пауза, шанс на лишний вдох, и снова это мучительное, влажное тепло, но теперь до втянутых в вакууме щек со скольжением по ребристому небу, до конца, чтобы ощутимо потянуть мягкими губами крайнюю плоть. Джин запрокинул голову и накрыл рот ладонью, но голос всё равно сорвался, подвёл его, выдал с первого же чужого смешка, донёсшегося снизу.       — Чтоб тебя… мммх, черти в аду жарили… ах… — промычал он едва внятно.       — Ох, в аду нам с тобой уготован отдельный котёл, крошка, — отозвался Чан, и жар его шёпота растекся вязко по поджатым яйцам. Кончик носа прошелся по тончайшей, нежной коже.       Ладони разбойника снова подтолкнули, направили, подсказали, заставляя Джина поджать колени выше, раскрыться откровеннее, довериться сильнее, чем тот собирался. Он не успел даже толком обвить себя руками, прежде чем его вновь выгнуло и распластало по смятой постели. Чан опустился ниже, и от нового, слишком точного прикосновения Хёнджин судорожно втянул воздух сквозь зубы.       Губы надавили в чувствительное местечко чуть выше входа, проминая, прощупывая. Кончик языка дразняще обвел импульсивно сжавшиеся мышцы, разглаживая, растирая, смачивая так обильно, что капля слюны тут же резво скользнула вниз, меж ягодиц, к простыне. Толкнулся внутрь скользко, стремительно, без сопротивления. Раз, два, и ещё, ещё.       Джина накрывало постепенно, но неумолимо, словно утягивало в водоворот: спазмами внизу живота, дрожью удерживаемых на весу бёдер, поджавшимися пальцами на ногах, стонами, которые становились всё выше, всё громче, всё менее похожими на игру. Они больше не были выученными, красивыми или рассчитанными на зрителя. Они были настоящими, несдержанными, неподдельными.       — Дья… вол… — захрипел он бессильно, ощутив, как близок уже был.       — Ах, верно, — толчкообразное движение языка прекратилось, пропало практически на самом пике.       Между ног показалось нахальное лицо разбойника. Улыбка от уха до уха была недостижимой вершиной самодовольства. Хёнджин рассерженно замычал и отвернулся, более не способный смотреть в эти проклятые глаза. Он проиграет, если покажет этому подлецу, насколько сильно тот успел разбить его своими ласками.       — Тебе ведь нужно знать моё имя, — произнёс Чан с ленивым торжеством. — Чтобы кричать его этой ночью на всю округу. Да, Джинни?       Ответить Джин не смог, но его тело сделало это за него. Непроизвольный толчок бёдрами вверх, короткий срыв, и удовольствие накрыло так резко, что мир на мгновение ослепительно вспыхнул. Каменный член мазнул по распухшим губам незнакомца, прямо по этому невыносимому изгибу ухмылки, по приподнятым уголкам, по чертовски привлекательным ямочкам. Задел подбородок, щёку, скулу. Напряженный до чёткого рельефа живот окрасило перламутром обильно сильно, волнами, всполохами, всхлипами.       Джина встряхнуло всего, выгнуло дугой, выжало до последней капли, до дрожи, до неподдельного, почти болезненного освобождения. Он не слышал собственного голоса, не понимал, где кончается стон и начинается всхлип, только чувствовал, как волна за волной прокатывается по телу, оставляя после себя слабость, жар и странное, пугающее облегчение.       — Безумный, — снова раздался бархатный, хриплый смех разбойника.       В его голосе отныне слышалось различимое восхищение на грани с восторгом.       — Невероятный просто, — добавил он тише, поглаживая ладонями Джина с неожиданной бережной медлительностью. — Что за дар сам пал в мои руки…       Глаза Джина приоткрылись в ответ на чужое прикосновение. Расфокусированный, поплывший взгляд запоздало поймал, как Чан поднялся во весь рост, а затем хищно, с животной грацией потянулся к нему, упершись ладонями в жёсткий матрас по обе стороны от его тела.       Он навис сверху тенью, долго и откровенно рассматривая представшую ему картину, будто не мог решить, что именно приносило большее наслаждение: само обладание или возможность видеть, во что превратился этот дерзкий, острый на язык красавец после его рук и губ. Пальцы невесомо коснулись нежной кожи возле пупка и скользнули медленно, подушечками собирая белёсые капли старательно тщательно.       — Скажи, — едва различимый, рваный, разбитый, умоляющий выдох. — Скажи мне свое имя…       Мышцы чарующе перекатились под загорелой кожей на предплечьях мужчины. Чан склонился ближе, и в его взгляде прежняя насмешка уступила место чему-то более тяжёлому, голодному, опасно настоящему. Его рука скользнула между ними с той уверенностью, от которой тело Джина вновь отозвалось дрожью, слишком чувствительное после пережитого, слишком открытое для нового движения.       Тёплое семя липко, вязко, но только лишь вскользь коснулось распухшего входа. Два пальца беспрепятственно проникли в глубину. Хёнджин низко, несдержанно заскулил, вцепившись в смятую простыню. Он хотел сохранить хотя бы крупицу достоинства, но голос, дыхание, взгляд, сердцебиение и собственное тело давно уже предали его с такой откровенностью, что спорить с этим было смешно.       — Кристофер, — произнёс незнакомец.       И после короткой паузы добавил уже ниже, ближе, шёпотом в самые губы:       — Для тебя просто Крис, золото моё.       Тихий смешок. Касание кожа к коже. Короткий пошлый хлюпающий звук под ладонью. Новый жар, близость отныне без преград и крепкий хват за талию с двух сторон, такой сильный, что завтра на коже наверняка останутся отметины. И снова толчок до упора, до смачного шлепка мокрых тел.

***

      Тишина в таверне стояла особая, густая и плотная, как пролитая накануне медовуха. Она висела в затхлом воздухе, впитанная в ветхие половицы, застиранные занавески и тёплые простыни, всё ещё пахнущие грехом.       Снаружи уже кричали чайки, шумели торговцы, скрипели верёвки и узлы корабельных мачт. Город просыпался. Но здесь, в маленькой комнатке под самой крышей, время будто остановилось, растянулось в предрассветном тумане и грозило вскоре вовсе раствориться, став призраком воспоминания.       Ни один из них не спал ни минуты. Ночь для них не закончилась, просто сменила форму.       Джин сидел на краю узкой койки. В глазах его ещё теплился почти незаметный блеск, та самая дотлевающая искра насыщения, которую невозможно было изобразить нарочно и ещё труднее — спрятать. Мокрая простыня под ним была смята, сбита в ком, подушку за всё время и вовсе так никто и не тронул. Спина оставалась прямой, плечи расслабленными, будто всё было под контролем, но руки… руки выдавали.       Тонкие дрожащие пальцы застёгивали рубашку медленно, словно заново вспоминали, как это вообще делается. Одну пуговицу он пропустил, вторую застегнул неровно, третья, как следствие, тоже перекосилась. Белая ткань мягко скользнула по коже, по линии ключиц, пряча под собой свежие, почти бордовые следы.       Хёнджин хотел выглядеть собранно и безупречно, как всегда, хотя бы в собственных глазах. Но сначала обнаружил изорванную шнуровку на спине, а затем не нашёл любимого кольца. Вполне возможно, оно уже красовалось на руке вора, однако на него Джин намеренно старался не смотреть.       Именно поэтому замечал всё.       Слышал каждый звук: шелест ткани, натянутый кожаный ремень, глухой щелчок пряжки. Знал, как тот двигался — не спеша, уверенно, почти грациозно. Даже простое повязывание банданы у него походило на ритуал, будто вместе с тёмной тканью он возвращал на место свою легенду.       Кристофер стоял у окна.       Утренний свет падал на него прямой золотой полосой, почти насмешливо святой. Он щурился, но отчего-то не отходил в сторону. Ветер, рвавшийся из щели, трепал концы его плаща и шевелил чуть влажные волосы. Рубаха на нём была светлая, тонкая, и под ней проступали старые шрамы, неровные, перекрещивающиеся, похожие на карту дорог, по которым он шёл всю свою жизнь. Джин рассмотрел лишь часть из них, хотя не задавался такой целью. Ему было просто немного… интересно.       Разбойник не выглядел уставшим. Казалось, ночь не забрала у него силы, а, напротив, подарила новые, и всё же, закончив с одеждой, он различимо тяжело вздохнул. С минуту стоял неподвижно, вслушиваясь в чужое дыхание, в скрип половиц, в шум просыпающейся улицы за окном, а потом повернулся.       Раздался глухой звон. Монеты одна за другой посыпались на кровать небрежно, но точно. Золото блеснуло в солнечных лучах, ровно столько, сколько Джин назвал в самом начале. Десятка, не больше и не меньше.       Тишина вернулась, но ныне уже не как покой, а как тончайшая грань между желанием что-то сказать и необходимостью всё же промолчать. Хёнджин медленно, почти лениво поднял взгляд из-под ресниц. Уголки его губ дрогнули не в улыбке победителя и не от раздражения проигравшего. Что-то между. Будто и этот момент стал продолжением их борьбы, и если секунду назад он почти позволил себе сдаться, то теперь снова отказывался уступать.       Крис стоял, опершись одной рукой о подоконник, и смотрел прямо, слишком долго, чтобы это можно было счесть случайностью. На лице его не было ни следа сожаления, только лёгкая насмешка, почти добродушная, но в глазах таилось нечто такое, что не озвучивают вслух попусту.       Он шагнул к окну на последние полметра, и Джин даже не удивился. Был всего лишь второй этаж, а рядом темнела крыша соседней пристройки. Плёвое дело для тех, кто привык исчезать поутру.       — Жди через неделю, — вдруг хрипло сказал разбойник, так просто и нагло, что у Джина на мгновение выбило воздух из лёгких. — Может, две.       Голос его прозвучал низко и спокойно, но будто оставил после себя незатихающее, резонирующее эхо. Не просьба, не обещание. Лишь предложение повторить.       Хёнджин звучно хмыкнул, поднял с постели одну монету и ловко прокатил её между пальцами.       — Ещё чего, — бросил он нарочито равнодушно, почти театрально. — Таких, как ты, у меня тут целая очередь.       Но сам же не сдержался, плавно вскинул голову, выискивая чужую реакцию, и жадно провёл взглядом по плечам, по контуру профиля, по выражению этой невозможной уверенности.       Крис усмехнулся.       — Меня запомнишь, — сказал он решительно, без лишних слов, и в следующую секунду шагнул ближе, прочь от окна, будто собирался добавить что-то ещё, но вместо этого резко наклонился.       Тепло губ оказалось одновременно знакомым и совершенно новым. Поцелуй длился недолго, но успел оставить на языке вкус дыма, рома, кожи, страсти и свободы — чего-то близкого до боли и вместе с тем недоступно далёкого. Движение было коротким, намеренно сдержанным, но всё же на долю секунды дольше, чем Джин собирался ему позволить.       А потом Крис отступил.       Солнечный луч ударил ему в лицо, когда он перемахнул через подоконник. Один лёгкий прыжок — и вниз, в город, в гул суетливых улиц, в запах соли, порохового дыма и рыночных пряностей. Занавеска взвилась, створка окна громко хлопнула о деревянную раму.       Джин остался сидеть.       Из мнимого приличия он выждал целую минуту, прежде чем всё-таки поднялся медленно, ощутимо устало. Подошёл, опёрся ладонью о холодный подоконник, что еще помнил чужое касание, и выглянул осторожно, коротко, почти незаметно. Внизу мелькнула тень. Чёрная, сильная, быстрая фигура скользнула по крыше соседнего дома, перепрыгнула на другую и растворилась в рассветных бликах.       Джин хотел сдержаться, даже сжал губы, с усилием прикусил нижнюю, провёл по ней языком. Не вышло. Улыбка всё равно осталась — честная, будто признание. Он провёл ладонью по волосам, пытаясь пригладить их, затем по шее, желая глубже вдохнуть, и по рубашке, намереваясь скрыть следы случившегося. Опустил взгляд вниз, наконец застегнул ту самую пуговицу, которую прежде пропустил, а потом вдруг рассмеялся тихо, чуть хрипло, с тем особенным оттенком облегчения, который приходит только после настоящего безумия.       И выдохнул в пустоту:       — До встречи, вор.