В тот день перестали дышать оба

Языки пламени костра отбрасывали тени на выцветший от времени ковер, с громким треском нарушая уже давно поселившуюся тишину в этом доме. Огонь уныло отражался в полупустом бокале с тёмным вином, налитым в него, в мерцающем светло-голубом глазе бога, что болтался на поясе как что-то совершенно ненужное, пустое, забытое, в безжизненном синем глазе — второй был скрыт повязкой и все еще болел время от времени, но злости эта рана не приносила. Бутылки стояли на полу в хаотичном порядке, многие уже давно опустели и намекали на то, что пора бы уже прекратить губить себя и отложить алкоголь, но капитан кавалерии намёков не понимал, а может, не желал понимать. Этот очаг, этот камин, этот огонь, эта винокурня, эти служанки, эти чертовы фотографии — все напоминало о нём. О том, кого уже нет. Кого не стало только по его вине, Кейи. Брат, самый близкий человек, самый лучший друг — от него осталось только остывающее тело, с которого больше не смыть крови. Как и с капитана, в чьих протянутых руках бились в предсмертных судорогах жизнь и сердце Дилюка. Он убил его. Того, кого клялся защищать. Того, кого называл братом. Даже если он поднял клинок против него. Даже если в его алых глазах читалась злоба. Потому что перед тем, как ненависть захватила Кейю, он видел в них растерянность и раскаяние. Это было последнее, что мужчина видел перед тем, как лишиться рассудка из-за потери собственного глаза и обретения божественного. И в следующий раз Кейа смог увидеть лишь угасание пламени жизни и души в родном человеке. — Твою мать! Резкий выкрик поразил и самого Кейю. Но сдерживать себя он точно не собирался. Слишком... больно. Руки тряслись. Слезы затмевали глаза, жгучими потоками стекая с немного порозовевших от алкоголя щёк. Выпивка должна была помочь забыться хотя бы на чуть-чуть. Так какого черта она лишь вскрывает и без того незажившие раны еще больше? Бокал, что сжимали тонкие пальцы мужчины, полетел на пол, разбиваясь на сотни осколков, как и сам Кейа в тот день. Стекло можно собрать, но не соединить. А капитана уже никто никогда не соберет, что уж говорить про восстановлении его растерзанной души и окровавленного сердца. И осознание этого сводило с ума. Сорвав с пояса жалобно звякнувший глаз бога, Кейа швырнул его в огонь. Ему было плевать, что с ним станет. Руки до боли в пальцах сжали рукоять бывшего любимого меча, столько раз выручавшего его ранее. Теперь капитан ненавидел это оружие, лишившее его брата. Хотя кого он обманывает? Ни глаз бога, ни меч, никто и ничто не виновато. Только Кейа. Но раз его оружие познало вкус крови Дилюка... Оно познает и вкус крови своего хозяина... Потому что в тот день умер один, но дышать перестали оба.