Кто ж знал что он на это подсядет

Кто он? Он трус. Он слабак. Он жалок и безнадёжен. Каждый раз он обещает себе, что это был последний. Последняя попытка уснуть, последний способ успокоиться, последнее о чем он вообще может думать уставшей ночью. Однако он не останавливался. Даже сейчас: взмах за взмахом, насечка за насечкой, капля за каплей. Его руки и блестящее лезвие окрашивалось в кровь. Зачем описывать как то красиво эту кровь? Алая, яркая, но эти слова подходят только тем случаям, когда человек героически теряет кровь. Разве его действия трагичны? Разве объяснимы? Ну последнее то да, вполне. Он просто ничтожен по своей сути, почему судьба все ещё не распорядилась убрать его естественным отбором? Ему не ясно, но тогда он сделает это сам. Так легче. Сейчас Антон корил себя за это. Да, в тот момент было действительно хорошо, боль отвлекала и заглушала, так как не заглушает крик в наушниках от какой то старой эмо группы. Но пришел следующий день заживления. Все утро руки горели, раны переливались красным струпом, а любое касание к этой части резало, как вчерашний нож. И шипело как перекись водорода на салфетке. Безымянная положила голову ему на локоть во время того как Антон заполнял документы по работе, и тут же конечность затряслась. Больно. Антон надевал первый попавшийся рюкзак и лямкой затрагивал и елозил по руке. Больно. Конни схватил его за руку на оживленной улице ради простого приветствия. Больно. И так каждый раз. А сейчас этот тупой поход к врачу. Да, ему очень нужна справка на работу, он буквально дрался за эту запись к хорошему врачу за неделю до всего. Но черт его угораздил именно вчера совершить шалость. Теперь боясь осуждения, которое и так на него лилось целыми днями, хоть и не всегда открыто, он решил все стрятать. И что, что врач видел вещи хуже. И что, что у Антона пугающе тонкое тело, которое шрамы лишь красят. Он трясся от мысли об обращённых на него взглядах. От любопытности людей его тошнило, и чувство вины выворачивали человеческое горло, доводило до слез. Как спрятать раны? Как действовать если у тебя нет бинтов? Лейкопластыри - это первое что ему пришло на ум. И как оказалось самое ужасное. Наклеивая уже шестой по счёту на другую руку, Антон шипел сквозь зубы, стараясь оставить весь мат в голове. Кожу, и без того раненую, хилую, стягивало и сжимало в разы сильнее. Любое касание жгло раны, словно его копейная зажигалка из магнита. А ведь это всего лишь доли миллиметров, Антон не дошел до мяса. Пряча клейкую ленту, которая выделялась на его белизне тела под свитер с изображением какой то радуги, он выдохнул. Это лишь на час, после он снимет, не так ли? В любом случае как бы больно не было по началу, вскоре организм привык, а мозг даже начал проецировать наслаждение. То и дело, Тоня дёргал концы, смотря как его кожа, со струпом, оттягивается и отрывается от клея. Основа тут же засыхала, но это не так сильно уже беспокоило. Вернувшись домой боль усилилась, даже не смотря на то что защиты никакой на руках давно не было. Все дело было в воде. Вроде бы приятная теплая ванна должна была успокоить оболочку, как вчера канцелярский нож из фикспарза за последние пятьдесят рублей, мысли. Но этого не произошло, наоборот жжение и колебания вернулись. Предпринял ли человек хоть что то? Нет, он устал. Устал на столько, что резко провел по привычке по рукам пеной. Да, Безымянная купила ему мягкие мочалки, как и себе. Но свежие шрамы реагировали даже на дуновение ветра. Так что такое трение вызвало тихий скулеж где то в глубине глотки Антона. Он выругался тихим матом и послал чью то мать, может даже свою. Он не запомнил. Это начинало бесить. Душ лил сильной струёй, больно. Мыло жгло воспаленнуб кожу. Больно. Полотенце приходилось прикладывать плотно. Больно. Он ещё и порезался под мышкой и на ноге пока брился. Ещё больнее. Очень больно. Вечно больно. И заслуженно больно. Приятно больно. Он запутался, он не знает. И сейчас лёжа в кровати, после зубрёжки каких то отчётов и загрязнённых мыслей, после блевоты от просроченного позднего ужина, после того как раны успокоились и лишь чесались - Антон хотел лишь что бы его обняли.