Мрак

                                                      🎧 Arctic — Sleeping at Last       Ровный зелёный ковёр из колышущихся высоких травинок. Голубое безоблачное небо, уходящее далеко-далеко, сливающееся воедино с деревьями на горизонте. Яркое полуденное солнце, которое приятно греет, но не обжигает. Звонкий, такой родной смех. И щекочущее ощущение окутавшего безмерного счастья, которое расползается по всем клеточкам тела, норовя выплеснуться через воображаемый край. Этот день навсегда будет в их памяти. День, когда они обрели лёгкость, свободу и понимание, что теперь их жизнь будет совершенно другой, наполненной любовью и близостью, а не томительным сжигающим изнутри чувством «неправильности». День пугающего до дрожи в коленях признания и полного, безоговорочного принятия, плещущегося на дне янтарных глаз.       Этот день, такой безмятежный и солнечный, оказался подарком судьбы. Они лежали на траве, как и сотни раз до этого за своё детство и юность, проведённые вместе. Но именно сегодня они были наконец-то так близко, что казалось, их души переплелись невидимой нитью. Тэхён своими искрящимися в лучах и полными тепла глазами смотрел на Чонгука, и в этом взгляде читалось всё — нежность, трепет и такое тихое, но безмерное счастье, что хотелось наконец-то по-настоящему обнять его и никогда не отпускать.       Чонгук улыбался, не в силах сдержать ползущие вверх уголки губ. Он чувствовал, как все его страхи, сомнения и те самые «неправильные» чувства, что терзали его долгие годы, растворяются в этом сиянии глаз напротив. Исчезали тени, которые преследовали его, заставляя прятаться и скрываться, вуалируя давно сформировавшиеся и укрепившиеся не только в теле, но и в голове, чувства. Здесь, под этим бескрайним голубым небом, в объятиях летнего солнца, рядом с Тэхёном, он понял, что наконец-то по-настоящему живёт и дышит полной грудью.       — Ты мог предположить, что вот так, — прошептал Чонгук, медленно поворачивая голову к Тэхёну, — просто… всё встанет на свои места?       Тэхён не моргал, не отводил взгляда. Просто смотрел на собеседника, друга… любимого. И не верил тому, что это действительно происходит с ними. Он давно уже смирился с тем, что придётся вечно закапывать свою симпатию к лучшему другу, будучи не в силах ей ни сопротивляться, ни первым открыться, боясь потерять всё.       — Нет, — ответил он тихо. А у Чонгука перехватило дыхание. — Но я бы хотел, чтобы этот миг длился вечно.       Этот момент стал их совершенством. Он был чистым и звенящим, как воздух, наполненный озоном после дождя; ярким, как радуга, переливающаяся в солнечных лучах; и глубоким, как бескрайние бирюзовые воды океана. Они не нуждались в громких словах или пышных обещаниях. Было достаточно простого взгляда, лёгкого прикосновения, общего на двоих дыхания. Теперь не украдкой, не с болезненно сжимающимся от страха сердцем, а всецело, открыто отдаваясь друг другу душой и телом.       Чонгук протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся щеки Тэхёна. Кожа была тёплой, гладкой. Тэхён брился каждое утро, проводя перед зеркалом долгие двадцать минут, пока Чонгук за это время мог успеть ополоснуться, почистить зубы и сделать им обоим завтрак на скорую руку. Он почувствовал, как тот слегка вздрогнул, но не отстранился. Наоборот, он прижался щекой к ладони Чонгука, словно давно жаждал этого прикосновения, как высохшая за зиму почва жаждет солнца и полива.       — Я люблю тебя, — выдохнул Чонгук, и эти слова, произнесённые так просто, так искренне, казались самыми важными словами, которые он когда-либо говорил.       Тэхён закрыл глаза, и на его губах появилась лёгкая, счастливая улыбка.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал он в ответ, и в его голосе была сосредоточена вся нежность мира.       И в этот миг, под этим безоблачным небом, на этом зелёном ковре, они оба осознали, что ничего уже не будет так, как прежде. Их жизнь обрела новый смысл, новую глубину. Наступила эра принятия, понимания и безусловной любви, которая, казалось, способна преодолеть всё. Казалось…

***

      Настойчивая трель будильника вырывает Тэхёна из когда-то светлого сна. Того самого, который он видит еженощно, если умудряется всё-таки уснуть, сморённый физической усталостью и нервным истощением. Этот сон — чуть изменённое, подкрашенное сознанием воспоминание об их обоюдном признании, окутавшей обоих эйфории и беспечном будущем. Сейчас он больше не дарит радости. Он калечит и без того истерзанную душу. Каждое утро, с очередным лучом безжалостного солнца, что так же ярко проползает в щель между шторами, он вырывает молодого человека хоть из какого-то подобия жизни, из той крохотной частички надежды, что всё ещё держит его на плаву.       Только надежда и невозможность всё бросить и сдаться руководят им вот уже три месяца.       Девяносто два дня, разделившие его жизнь на до и после.       Какие-то жалкие секунды, ставшие роковыми.       Тёплый, родной, воркующий голос в трубке телефона. Дорисованные уже после богатым воображением: мигающий зелёный спешащий человечек, торопящийся с заказом доставщик на самокате, скрежет тормозов по мокрому асфальту и звуки. Те, что до сих пор стоят в ушах, если лишь на миг вытащить из них капли наушников. Сперва грохот падающего телефона, треск и будто бы помехи на линии. А потом страшный хлопок… Падающее по инерции от удара с высоты ста семидесяти семи сантиметров тело. Какофония клаксонов, голосов, криков, сирены спешащей скорой помощи… И стук собственного сердца в ушах, который, кажется выбьет ему барабанные перепонки к хуям.       Тэхён не помнит ни тот вечер, ни последующие сутки, что он провёл в коридоре около равнодушно раздвигающихся и сдвигающихся обратно дверей хирургического отделения, что дарили в один миг возвышающую надежду, а потом молниеносно откатывали обратно в преисподнюю.       Стойкий больничный запах, едкий и стерильный, въелся в слизистую, эхо каждого шороха в длинном лабиринте коридоров, монотонный писк аппаратуры, доносящийся из палат реанимационного отделения, находящегося рядом, гулко вторили учащённому пульсу. Всё это слилось в единый кошмар, от которого хотелось отгородиться, закрыв уши руками, смежая веки и задерживая рвущееся из груди дыхание.

***

      Дальше потекли дни и недели. Рутинные, одинаковые, словно отпечатки одного и того же мрачного отрывка, стёршиеся от постоянного соприкосновения с реальностью. Поначалу они дарили хоть какие-то эмоции — обманчивое тепло, такое желанное, такое необходимое. Ожидание чуда, хрупкую, как стекло, надежду, которая не давала утонуть в бездне. Тэхён мог часами сидеть у постели Чонгука, вглядываться в его лицо, искать малейшее движение век, шептать слова, которые, казалось, могли бы вернуть его к жизни.       Но потом… потом всё изменилось. Надежда начала таять, как лёд под жарким весенним солнцем, оставляя после себя лишь гнёт. Давящий, липкий, словно камень в груди, который уже не был связан с предвкушением, а стал томительным чувством долга. Его плечи ссутулились под этой невыносимой тяжестью. Пришла нетерпимость ко всему вокруг — к себе, к этому месту, к шагам и сухим фразам врачей, к каждой секунде, проведённой в этой бесконечной неопределённости.       И, наконец, отторжение. От реальности, от того, что его Чонгук, его свет, его жизнь и мир, теперь стал лишь неподвижным телом, подключённым к аппаратам. Он больше не был тем, с кем он смеялся под голубым небом. Он не хотел…       Тэхён отказывался принимать. Отказывался видеть в этом теле своего друга и любимого. Он видел лишь сбой, временную остановку, недоразумение, которое вот-вот разрешится. Он мог часами разговаривать с Чонгуком, делиться новостями, рассказывать о планах, которые они строили вместе, как будто тот просто крепко спал и вот-вот проснётся. Он мог даже смеяться, вспоминая их общие шутки, и этот смех звучал в пустой палате как жуткая, неуместная пародия на счастье.       Он не заметил, как сам побледнел, осунулся, потерял вес. Не слышал слов врачей, которые теперь звучали как отдалённый, бессвязный гул. Не видел жалости и страха в глазах родителей Чонгука, которые уговаривали его вернуться в реальный мир, начать встречаться с друзьями и хотя бы восстановиться на учёбе, которую они с Чоном планировали закончить вместе.       Его мир сузился до этой палаты, до этого родного тела, которое он отказывался считать невменяемым. Он жил прошлым, цепляясь за воспоминания, как утопающий за соломинку. Это было его убежищем, его защитой от ужаса, который он ещё не мог или не хотел полностью осознавать.

***

      Долгие и одновременно молниеносные полгода прошли. Депрессия накрыла Тэхёна не как внезапная буря, а как медленно подступающий туман, который сначала казался просто пасмурной погодой, а потом окутал всё, лишив красок, звуков и вкуса. Надежда, если она и была, испарилась без следа, оставив после себя лишь холодную, выжженную пустоту.       Каждый день превратился в серый, безликий отрезок времени. Солнце перестало греть, даже если светило ярко. Еда потеряла вкус, которую приходилось проглатывать лишь по инерции, чтобы поддерживать жизнь в теле, которое само казалось чужим. Сон не приносил отдыха, лишь даря надежду яркими вспышками воспоминаний, вылезающих в момент отключки мозга, сменяя одну тягостную реальность другой, которая возвращалась поутру.       Тэхён перестал разговаривать. Слова казались бессмысленными, пустыми, неспособными выразить глубину его боли. Даже мысленные диалоги с Чонгуком, которые раньше были его единственным утешением, теперь звучали как издевательство. Над собой, в первую очередь. Ведь Чонгук не отвечал. Он молчал. Его молчание было самым громким и самым страшным звуком в этой новой, искажённой реальности Тэхёна.       Он больше не бродил по больничным коридорам. Не ждал чудес. Он просто существовал. Механически перемещался из одной точки в другую, выполнял необходимый минимум действий, словно марионетка, ниточка которой вот-вот оборвётся в руках неумелого кукловода. Его взгляд, когда-то полный янтарного света, теперь стал усталым и потухшим, отражая лишь бездонную пропасть внутри.       Иногда, в редкие моменты просветления, или, скорее, ярого осознания ужаса происходящего, он ловил себя на мысли, что ему уже всё равно. И эта мысль пугала больше всего. Он обещал себе взять себя в руки, не отчаиваться и постараться наладить всё снова. Как было до этого в их жизни. Ради этой жизни, ради надежды, ради него.       В эти короткие, болезненные вспышки ясной памяти, Тэхён плотнее заворачивался в одеяло и прижимался к соседней подушке, которая, как ему казалось, ещё сохраняла еле уловимые частички запаха родного человека. Прикосновения к своему телу под покровом плотной ткани становились более настойчивыми. Всё дальнейшее было лишь попыткой вызвать хоть какие-то ощущение, хоть какую-то реакцию организма. Он вспоминал тепло руки Чонгука, крепко сжимающей его пальцы. Вспоминал их первый поцелуй, такой робкий и одновременно такой смелый. Под крепко зажмуренными веками начинали мелькать картинки, и он практически физически ощущал его руки на своём теле, щекочущее возбуждение расползалось под кожей, подгоняемое кадрами и воспоминаниями о былой близости в стенах этой спальни. Рука на члене двигалась быстрее, механически выполняя задуманное. Резкие торопливые движения приближали долгожданную разрядку. Но когда волна физического напряжения спадала, оставляя после себя лишь дрожь и ещё большую пустоту, Тэхён отдёргивал руку. Он ни разу не почувствовал облегчения. Только отвращение. Отвращение к себе, к своей слабости, к тому, что даже в этот момент он искал утешения в чём-то настолько… физическом, когда на самом деле его душа была разбита.       После он сворачивался в клубок, утыкаясь лицом всё в ту же, выбранную Чонгуком много месяцев назад подушку. Этот запах, уже настолько слабый, но всё ещё присутствующий, был единственным, что связывало его с реальностью, которая теперь была недостижимой. И в этой темноте, под сгущающимся покровом своего собственного горя, он позволял себе заплакать. Тихим, надрывным плачем, который рвался из глубины души и лишь подчёркивал глубину его одиночества.       Иногда он мечтал о том, как они снова смогут гулять по залитому солнцем городу, как будут смеяться, как всё будет так же легко, свободно и правильно. Он мысленно возвращался к ярким дням, полным бессмысленной болтовни, совместными ужинами и объятиями, перед тем, как забыться мятежным сном.       Но это были лишь иллюзии, отражения прошлого.       И вот наступал новый день. Мир вокруг продолжал жить своей жизнью. Время шло, сменялись даты на календаре, люди вокруг спешили по своим делам. А Тэхён оставался в этой застывшей точке, в этом вечном «сейчас», которое было страшнее любого «потом». Потому что это «потом» не наступало. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Он потерял не только друга и любимого. Он потерял себя. Его душа, разорванная на части, так и не смогла склеиться, оставляя лишь зияющую рану, которую никакое время, никакие слова и никакие остатки силы воли не могли исцелить.       Он тонул… И не мог сам помочь себе выплыть. И что самое страшное, совершенно уже не хотел. И рядом не осталось никого, кто смог бы быть ему опорой и подставить сейчас такое необходимое сильное плечо. Родителей он не помнил, их не стало, когда он был совсем маленьким. Бабушка, воспитывающая его, скончалась, когда он учился в старшей школе. Друзья из института, где он взял академический отпуск, хотя точно знал, что уже не вернётся, быстро забыли приятеля. А родители Чонгука сами тонули в такой адской боли, что винить их в его падении в пропасть было бы просто кощунством.       А реальность тем временем своей холодной рукой неумолимо затягивала всё глубже.       В один из тех однообразных дней, когда он, как обычно, сидел у постели Чонгука, погружённый в свою тягостную безмятежность, дверь в палату открылась. Привычно проследовали к кушетке врачи, а за ними — родители Чонгука. Их глаза были красными от слёз, но в них читалась странная, тяжёлая решимость, которую Тэхён пока не мог ни понять, ни осознать.       — Мы, — начал один из врачей, его голос был тихим, но твёрдым, — провели все необходимые обследования. Шансов у пациента … практически нет.       Слова повисли в воздухе, не достигая цели. Тэхён лишь моргнул, его взгляд всё ещё был прикован к неподвижному лицу друга.       — Комиссия одобрила принятое опекунами Чон Чонгука решение, — продолжил другой врач, — мы готовы остановить искусственные меры поддержания жизни. И советуем… отключить аппараты.       Отец Чонгука, пожилой мужчина с усталым, измождённым лицом, кивнул, его губы сжались в тонкую линию. Мать, не сдерживая рыданий, уткнулась в плечо мужа.       Тэхён почувствовал, как холод пронзил его. Это было как удар под дых. Они хотят отключить его. Его Чонгука.       В его сознании, которое только начало было признавать, что что-то не так, вспыхнула молния. Отключение — это конец. Окончательный. Не временное, забытие и сон, а абсолютное, небытие. В этот момент реальность бурной волной захлестнула его, швырнув в бездонную пропасть страха.       — Нет! — из горла Тэхёна вырвался хриплый, полный дикой паники звук. Он вскочил со стула и, спотыкаясь, бросился к кровати, пытаясь встать между Чонгуком и врачами. — Вы не можете! Вы не имеете права!       Его голос дрожал, срывался, превращаясь в отчаянные вопли. Он смотрел на врачей с такой яростью и одновременно с такой болью.       — Он очнётся! Он обещал мне! Он вернётся! Вы не понимаете! — он метался, его руки инстинктивно пытались оттолкнуть невидимую угрозу, пытаясь защитить Чонгука от этого смертного приговора. — Он не может умереть! Вы не можете его убить!       Взгляды родителей Чонгука, полные скорби, теперь казались Тэхёну равнодушными. Он видел в них предателей, тех, кто принял решение и готов был сдаться.       — Тэхён, успокойся, — попытался мягко сказать отец Чонгука, протягивая руку.       Но Тэхён отшатнулся, словно от огня.       — Не трогайте меня! Вы предаёте его! Вы все его предаёте! — он повернулся к Чонгуку, к его неподвижному лицу, к мониторам, которые продолжали отсчитывать ровные, безжизненные цифры.       Его крики эхом разносились по палате, смешиваясь со всхлипами матери. Врачи пытались говорить с ним, успокаивать, но их слова тонули в потоке его боли. Он для себя ни на секунду не признавал такого возможного варианта развития событий. Он жил лишь в надежде на чудо, и что Чонгука можно спасти, что его можно вернуть.       Но в этот момент, когда он, обессиленный, упал на колени у кровати, пытаясь обхватить ноги пациента, он словно прозрел. Он стеклянными глазами посмотрел на экранные линии, которые вот уже долгие месяцы рисовали лишь одни и те же «дорожки». Писк аппаратуры, который был фоновым шумом его жизни последние полгода, вдруг показался набатом колокола. И в его голове наступила тишина. Тяжёлая, абсолютная тишина, которая была громче любого крика.

***

      Похороны прошли спокойно. Тэхён не проронил ни слезинки. Он больше не мог плакать. Он слышал какие-то слова, клал белоснежные хризантемы. Но чувствовал лишь пустоту. Бездонную, зияющую пустоту там, где раньше была жизнь, была любовь, было всё.       — Тэхён… — по окончании процессии начал отец Чонгука, его голос был полон скорби и жалости.       Но Тэхён больше не слышал. Он знал, что больше нет ничего. Нет завтра, нет надежды, нет Чонгука. Осталась только эта непроглядная тьма, которая уже поселилась в его душе, и теперь она готова была поглотить его целиком.       Он вышел из колумбария будто во сне. Улицы знакомого когда-то города казались бесконечными, а звуки — ещё более тихими, чем обычно в последнее время. Он не видел людей, не слышал их. Его разум, сломленный окончательным уходом Чонгука, больше не мог справиться с реальностью.       Вернувшись в их квартиру, он не стал даже снимать обувь. Он просто подошёл к зеркалу в ванной комнате, которое отражало какую-ту жалкую пародию на живого, некогда привлекательного и счастливого молодого человека. Теперь там была лишь серая, пустая оболочка: бледное, измождённое лицо, пустые глаза, которые больше ничего не выражали. Он больше не был тем, кем был. Чонгук бы не узнал его.       В его голове не было криков, не было гнева. Была лишь ледяная, всепоглощающая решимость. И осознание того, что эта боль никогда не закончится. Что он навсегда останется один в этом мире, который теперь стал совершенно бессмысленным.       И тогда, в этой абсолютной тишине, он принял решение. Решение, которое казалось ему единственным логичным выходом из лабиринта, из которого не было другого пути. Решение, которое позволит ему наконец-то найти покой. Или, возможно, снова увидеть его.

***

      Две одинаковые урны с прахом. Два крошечных букета белоснежных хризантем на стекле. И одно фото на двоих. Фото смеющихся парней на фоне высокой зелёной травы в закате солнечного света. Фото, перетянутое атласной чёрной ленточкой…