Одиночество

— Антон не приглашал тебя отпраздновать Новый год с ними? — От Завулона пахнет тяжёлой октябрьской сыростью. Он думает наперёд лишь от того, что декабрь для него, всё равно, что ночь сегодняшнего дня. Слишком близко, чтобы заботится о том, что будет до. Ожидание для Высших никогда не бывает долгим. Отпраздновать с ними. С Городецкими. После того как Антон узнал, Косте казалось, что глава Дневного Дозора к Антону стал гораздо ближе, чем он сам. Одна кровь — это хорошее оправдание для поддержания контакта, дружба — недостаточный аргумент в ситуации классовой вражды. Между карьерным ростом, регулярным петтингом, безбедной, сытой жизнью и одобрением Антона Городецкого, неужели он должен был выбрать второе? Когда Завулон обнимал его сзади, когда спина его прижималась к этому вековому льду, выкованному в форме привлекательного мужчины, Косте казалось, что должен. Должен лишь потому что Антон первым его заметил, Артур был сильно позже. — У них другие заботы. Маленький ребёнок, и... — И ещё он сказал, что не хочет видеть Саушкина. По крайней мере младшего. По крайней мере, пока тот подставляет свою бледную шею под клыки, что кусают, но мяса не рвут. Костя вздыхает, выгоняет из своей тёмной головы голос совести, дребезжащий светлой моралью, вздыхает, пытаясь согнать со своего пояса прожорливые пальцы. — Артур. Артур отпускает его, почти позволяя потерять равновесие. Позволяя затаить дыхание перед возможным падением на ужасающе дорогой паркет. В его власти — заставить чувствовать вину за неозвученный отказ, в его власти украсть дыхание, чтобы Костя ещё раз убедился в том, как он не прав. Убедился и не отрёкся. Убедился, что ему нужен поцелуй, высасывающий душу. Что он позволит себя дразнить, развлекаться, так беспечно и опасно. Что он позволит выставить себя в центре зала, напоказ, одетого, но под жаром из холодных уст в шею — обнаженного. Позволит себя выставить и даже не попытается вырваться. Маленькому вампиру нужно знать, что он нужен. Артур прозрачно намекает, что справится и без него. Что его пальцы змеями заползут под юбку очередной красивой ведьмочке, если тот ещё хоть раз посмеет протянуть это жалобное «Артур». — Что? — Завулон поднимает бровь. Ждёт жалоб, стекающих по клыкам, которые омывала безвинная кровь. В Дневном дозоре не кормят донорской кровью. Это нерационально и загрязняет природу. Трупы естественны, пластик в пакетах — порочен. Косте здесь не место, его человеколюбивая позиция противоречит мнению начальника об экологии. — Мы теперь празднуем Новый год? — Улыбка сжимает лицо неуместной судорогой. Костя не знает, любили ли так столь светлый праздник до него. Не знает, что спросить, кроме очевидного. Раз уж Антон, как кровь от крови Завулона празднует, почему бы не праздновать и в Дневном Дозоре? Правда, никаких дозорных в просторном помещении нет, есть лишь тошнотворный запах клея, на который цепляют еврообои. Глупый вопрос. Ответ лежит перед Костей, размножившись сферами разноцветной резины. — Думаешь, ещё рано? — Завулон склоняет голову набок, глумится над юношеским непониманием. Нос его ботинка плотно прижат к носу Костиных кед. — Мне кажется, в самый раз. В магазинах уже продают праздничную ерунду. Вот, шары... Шаг Артура назад, каблук о тонкость, пахнущую искуственной сладостью латекса. Хлопóк, пугающий Костю. Хлопок, страхом вгоняющий беглеца в место заточения. Хлопок, от которого Костя хватается за Завулона. Всего лишь лопнувший воздушный шар. Предсмертные хрипы тех, у кого высасывают кровь — гораздо страшнее, дольше и громче. Но Саушкину невыносимо оставаться одному в помещении, полном грядущих цветных сотрясений. Невыносимо даже подумать, что в своей испорченной по факту рождения жизни он останется совсем один. Быть вампиром — участь худшая, чем быть человеком. Костя это знает по себе. — Какой ты грустный... — Мягкие отпечатки человеческих пальцев оставляют на подбородке пылающий след. У Завулона нет когтей, и лжи в его словах тоже нет, но и то и то чувствуется, и то и то отравляет, будто всё, что между ними — настоящее и должно обжигать. Должно обжигать порезом клыков по губам, а не рефлексией электрических импульсов в голове, рыщущих смыслы в глупых судорогах тел. Костя выдыхает в поцелуй невыносимую, горькую ложь: — Я не грустный. Застывает в соприкосновении губ. Ещё недавно смеющаяся статуя теперь не отвечает даже движением. Артур совсем не двигается. В этом мире так много любви, что на Завулона её не хватило. Она рассредоточилась во всём пространстве, в каждой звезде и каждой пылинке, во всём, что не составляет его. Он оттаивает лишь на мгновение, сглатывает чужую слюну. Да, теперь Костя не грустный, а решительный и слегка, кажется, озабоченный. Да, теперь лучше. Завулон не готов видеть его в печали. Не готов видеть свою игрушку с искажённым лицом, по краям которого ещё виднеются уродливые стежки свежей вышивки — его стежки по бледной коже. Стежки его слов, его действий, его безразличия. — Так то лучше, — Прикосновение по талии, размеренное и ласковое, больше никаких подразниваний по передней пуговице, только серьёзное соблазнение по пояснице. Завулон сплетает свои живые пальцы с мертвецки холодными, вампирскими. — Потанцуем? Косте кажется, что холодно здесь от Великого. Что он специально предлагает то, что не согреет. Городецкий на его месте предложил бы чай, кофе, предложил бы водку, предложил бы образумиться, пока не поздно, а не впадать в омут полный озлобленных чертей. Но Саушкин, кажется, сам виноват, что после МГУ его тянет танцевать, а не тянуть время за паром над кружкой, за разговором, который только с виду дружествен. — Без музыки. — Шёпот достигает угла челюсти. Завулон, наверное, не перебирает его мысли, но делает всё, чтобы вокруг светлых они не крутились. Мир должен крутится вокруг него. Мир должен крутится по внутреннему ритму, искуственная музыка здесь ни к чему. Любовь в их отношениях тоже ни к чему, она отвлекает. Завулона она отвлекла бы катастрофически сильно, Костю — сразила бы как дозорного, развоплотила бы до влюблённого, жалкого... Проще быть одиноким под чьим-то крылом, чем беспамятно счастливым под куполом опасной свободы. Костя чувствует в каждом движении одиночество хладных рук и пустых кресел. Одиночество звука удара подошвы собственных дешёвых кед о доллары, спущенные на помпезный ремонт паркета. Неискренность, электричеством бьющаяся в воздухе с каждым атомом кислорода. Его жалкое существование теперь — только борьба за глоток внимания с тысячелетних губ. Может быть, есть заклинания, что разбрасывают по полу воздушные шары? Если и нет таких, то наверняка есть заклинания, которые их лопают. Костя боится наступить на вздутую, желающую выглядеть празднично резину. Боится, пока не поспевая, нелепо, трясясь, движется с Артуром по квадрату. Это вальс, это пальцами вниз, вправо и вверх, как учат музыкантов. Это нежность, которая для Кости — испытание, в котором нужно не наступить на воздушный шар. Вальс без музыкального сопровождения в сопровождении того, кто с удовольствием променял бы его на кого-нибудь сильнее. Красивее. Умнее. Вальс одиночества, в котором ему нужно не наступить на опасно вздутые круги своих оставшихся социальных связей. — Мне хочется, чтобы ты чаще был рядом. — Костя приподнимается на носках, чтобы снова заглушить бурление, льющиеся из разломов на его душе. Заглушить разум в его манящих, тонких губах, в том, как он ведёт и требует лишь одного — не сопротивляться своей чарующей силе. А ещё больше его не целовать. — Мечтать не вредно, вредно не мечтать. — Завулон отстраняется с видом принца, поцеловавшего жабу. Ему нужна принцесса, но лишь для того, чтобы заполучить что-то важнее её зачарованной души. — Плохо, что я тоже Тёмный, и... Не дам тебе того, чего ты хочешь, потому что сам того не хочу. Костя не слушает дальше, он прекрасно знает, что скажет Артур. Знает, потому что Завулон может отсутствовать в его жизни и он всё равно будет знать, что тот ответил бы. Завулона, ответы которого он представляет, рассчитывает, как рассчитывал когда-то примеры по высшей математике, в его жизни гораздо больше, чем Завулона настоящего, держащего его за руки, и отвечающего на каждый глупый вопрос. Костя одинок. Завулон держит его за талию и он одинок.