Дьявольски хорошая комедия

Это гимн мимолётному наслаждению. Ощущению, которое нельзя удержать, как нельзя поймать солнечный луч. Тот, самый прекрасный именно из-за того, что последний. Что может быть последним. Оно здесь, оно обволакивает своей бархатной теплотой, пока вы кружитесь в медленном танце, слишком простом, чтобы он был достоин названия, том, где ваши ноги не запутаются, где вы наконец можете почувствовать наслаждение невесомости и плавности тёплой жизни. Каждый день мог бы быть таким, но ваш партнёр — оно. И благодаря его присутствию всё хуже и лучше. Каждого дня у вас нет, но зато вы тонете в этих редких мгновениях, позволяя времени замедлиться до полной остановки в одном из свободных, освещённых тёплым светом залов, где пахнет деревом и светом. Пахнет несуществующей пылью, ведь в этой маленькой вечности можно забыться и представить, что оно не вычистило каждый угол поместья; словно оно было человечным. Дорогие духи, привкус чего-то сладкого и горького на губах, натуральный мёд, что уже дожидается в вазочке, которую подадут к ужину. И скатерти будут развеваться, как сейчас шторы, что колышутся на свежем ветру прохладного лета, принося с собой цветочный запах из сада, свежесть травы с далёких лугов, речной холод, что продолжает перебиваться таким мягким огнём. Руки в его руках холодные под нежностью белоснежных перчаток, движения выверенные, в отличие от его даже самых уверенных и спокойных. У него была примерно вечность, чтобы вжиться в настолько легкий танец, чтобы дышать им, чтобы не обращать внимания. Но Сиэль так не может и не сможет. В эти мгновения он видит всё так ярко, как обычно на заданиях или за своим лакированным столом, размышляя над особо интересной загадкой. Он слышит, видит, дышит. Как шелестит природа, как, пока никто, кроме них, не существует, играет подхваченная магией скрипка, как ступают их туфли по паркету, как тот скрипит совсем бесшумно, но очевидно под каждым шагом, как падает каменная крошка со стен поместья и постукивает на периферии, как, испугавшись, птица слетает с древнего карниза, взмахивая крыльями, как улетает так высоко, куда Сиэлю никогда не добраться. Оно утянет его вниз, и он будет благодарен. Он чувствует улыбку на своём лице. А после не сдерживает хихиканье. И ещё одно. И он вырывается, отталкивает Себастьяна почти нежно, задорно, и кружится, и продолжает смеяться, и ему сейчас так непривычно весело, так хорошо, так спокойно, и он любит этот момент, как будет любить следующие, как любит прошедшие, но о которых забывает каждый раз, стоит скрипке закончить свою мелодию, а последнему лучу скрыться за тёмным горизонтом, уступив место звёздной бесконечности. Себастьян смотрит на него озадаченный, неловкий будто, руки опускаются, он словно не знает, куда себя деть. А Сиэлю ещё смешнее. Каких кошмаров бедное существо насмотрелось в его душе, что каждый смех, будь то маниакальный на развалинах культистов или столь звонкий, как сейчас, повергает его в столь интенсивный ужас и сомнения. Настроение поднимается ещё чуть выше, настолько, что Сиэлю хочется играть. И паркет уже — квадраты поля, а они — всемогущие фигуры в этом вечном сейчас, и он перешагивает один шов между отделкой пола, потом ещё, двигается плавно, продолжая подтанцовывать чуть зигзагом к застывшему демону, склоняет голову — и это шахматы, правила которых только в его голове, а демону и невдомёк, что уж говорить — даже Сиэль в них не уверен, но так даже веселее. В этих стенах всегда так: самые прозрачные фигуры следуют за рукой властителя, даже если тот пожелает переделать им форму и возможности ходов, да только вдруг оказывается, что двигают здесь не их по полю, а они — игрока вокруг себя. Ставки слишком высоки и уходят в минус, у всех закрыты глаза, но способности — богов, Бог на их стороне, но на какой — не известно. Да и кто он вообще — фигура, игрок или проказник, что подпилит ножки игрового стола? — Милорд? Сиэль осознаёт себя остановившимся по левое плечо дворецкого, аккурат напротив окон, где солнце наконец скрылось, завершая эту комедию. В стеклах, на лакированном дереве и мраморе, в начищенном декоре начинает отражаться градиент умирающего светила и наступающей на него ночи. Улыбка остаётся, но теряет былую искренность. Глаз не светится восторгом, и ни единого блеска не попадает от стремительно темнеющего окружения на радужку. Он был ребёнком снаружи, но старцем внутри, он выглядел смешно и невинно, но под кожей не осталось ничего, кроме чёрной пустоты, что могла бы принять форму того, что стоит рядом. Он видит наивность слишком часто — взрослые так хотят вернуться в детство, будто там было счастье в отличие от их жизни сейчас. Сиэль заставлял себя помнить, чтобы мстить за то, что потерял, что у него отняли, но он не был глупцом, мечтающим вернуться туда, где вскоре его лишат родственников, этого самого детства и невинности. Сиэль из его полной семьи и с собакой у ног действительно не хотел бы покидать места на семейном портрете, но Сиэль сейчас ценит мгновения тишины, которые предпочитает забывать. — Почему ты так удивляешься, стоит мне только засмеяться? Себастьян разворачивается, чтобы стоять лицом к окну, и глядит на маленькую, но гордо выпрямленную спину. Его руки в перчатках праздно за спиной, демонстрируя уважение, которого могло и не существовать вовсе. — Ты знаешь, за кого я мщу на самом деле, и считаешь, что из-за этого я не могу быть счастлив? Сиэль смотрит из-под чёлки, разворачиваясь почти полностью к дворецкому, ведь иначе повязка мешала видеть. — Или ты боишься? Себастьян продолжает стоять, ни одного мускула не дрогнуло, и ставший холоднее ветер не в состоянии сдвинуть даже чужого волоса. — Тебе придётся смириться. Сиэль смотрит на бляшку луны. — Я действительно веселюсь рядом с тобой. — Улыбается почти ехидно, когда ловит хмурость чужих бровей. — Какого знать, что саморучно портишь себе еду? Себастьян незаметно выдыхает, он не хотел разочаровывать себя тем, что хозяин принял его за друга, только вот из-за того, как звучала чужая речь, он вдруг видит прямую дорогу к тонкой шутке, что заставит Сиэля выйти из себя. Он любил ставить мальчишку на место, и он знал, что у них такие чувства взаимны. — Я успел подумать, что милорд принял меня за родителя. Но Сиэль смотрит на него непроницаемо, будто демон сморозил несусветную глупость, коей никогда не должно было произнестись в мир и на какую даже не стоит тратить время и силы. — Я сейчас подумаю, что общение со всем аристократичным сбродом плохо на тебя влияет. — Сиэль цокает почти неслышно, но Себастьян уже готовится упрекнуть за неаристократичное поведение. Стук каблука. Сиэль не даёт опомниться и выразить мысли вслух, хватает за рукав и втягивает в центр зала снова. — Милорд, вам следует поужинать и готовиться ко сну. Сиэль его специально не слышит, тянет за собой по кругу, напевая что-то придуманное на ходу, выдавая лишь приглушённое мычание. Себастьян из принципа не берётся за скрипку, следуя за хозяином. — С тем, как ты меня иногда трогаешь, в каких позах со мной оказываешься, как смотришь, как шутишь со мной, что обо мне знаешь, я удивлён, как не начали ходить слухи о нашей… хм… возможной связи. Себастьян дразняще хмыкает в такт Сиэлю, всё ещё покорно следуя за руками, одна из которых держала его ладонь, а другая покоилась на талии. — Думаю, после слухов о том месте, где вы побывали, они избегают сплетничать о детях в таком свете. Как бы не попасть под горячие руки. — Лицемеры. — Воистину. Движения совсем замедляются, ночь за окнами яркая, луна будто светит исключительно в их зал, словно специально находя и наблюдая только за существом искренне подлунного мира. На этот раз все это не тепло, — это последний крик, это злоба, это отчаяние на лице, протянутая рука в ожидании спасения от клыкастого красноглазого олицетворения преисподней. Но это же и взрыв разбитого зеркала, в котором танцует блеск драгоценностей, это оголённые чувства из нутра человеческой ничтожности, что желает спасения перед неизвестным концом, и неважно, за что и от кого, это холод, но он ярок и обжигающ, он — острое лезвие, он — зубы, он — когти, он — всё приземлённое и отвратительное, но окружающее, чувственное, настоящее, сумасшедшее в своей тайне и людской слепой веры в собственную значимость и могущество. Оно — это ступень к чему-то самому светлому и самому ослепительно чистейшему. Сиэль устал. Всё-таки быть на ногах так долго и без адреналина в крови (хотя и в тех редких случаях он обычно на чужих руках) сложновато. Руки они не расцепили, Сиэль смотрит снизу вверх. — Моя душа — просто часть твоей пищевой цепочки. Себастьян поднимает бровь на такой очевидный факт. — И что же вас так веселит? — Хотя он определённо был в курсе, насколько человека перед ним смерть не пугает — только посмотрите, что он со своим демоном творит — злые смешинки в глазу это не объясняло. От простой, почти уютной удовлетворённости хохотать обычно не хочется. — Насколько у них в семьях всё плохо, что все вышесказанное они считают нормальным примером родителя? И вдруг Себастьяну тоже хочется фыркнуть в перчатку, но он держится, ведь его руки в плену, а следовать манерам хоть кто-то в этом помещении должен. Сиэль закатывает глаза на чужое упрямство, надо же было получить себе в демоны перфекциониста, а после зевает, назло не прикрываясь, чтобы позлить смерть в своих тонких ладонях. — Пойдёмте спать, Милорд. Нотки раздражения проникают в его речь, но на этот раз Сиэль кивает, и они вместе плетутся (очень грациозно, они же высшая каста) до его спальни. — Но если бы мне было действительно нужно это...? — Конечно, я ведь дьявольски хороший дворецкий. Они переглядываются. Уже у выхода из комнаты Себастьян слышит приглушённое из-под чужого тяжёлого одеяла: — Не лги, тогда ты бы даже не взглянул на меня. Какой на удивление спокойный и удовлетворяющий день остался позади, и Сиэлю необязательно знать, что его дворецкий тоже такими наслаждается, и наслаждался, и будет, а после покорно забудет до следующего похожего дня. Сказать «не лги» — дьяволу… Себастьян всё же выдаёт короткий смешок. В ладонь, разумеется.