Full of broken thoughts

— Нет, нет, нет! — Трент махнул рукой. — Все не то. Перерыв десять минут, — скомандовал он и, сняв ремень с плеча, прислонил гитару к стене. — Боже, — не смотря ни на кого, Трент направился к выходу из звукозаписывающей студии. Сев на бетонные ступеньки, он достал из заднего кармана джинс пачку сигарет и закурил. — Позорище, какое же я, нахер, позорище, — он покачал головой. День не задался с самого начала — ужасные пробки в Лос-Анджелесе; в любимой кофейне Трента сломалась кофе-машина; выпечка подгорела; очередная девушка не отвечает ни на его звонки, ни на его сообщения, и вообще он не имел ни малейшего понятия, где она и с кем пропадала. Да еще вдохновение как рукой смыло, а от звуков, извлекаемых из музыкальных инструментов, Тренту хотелось плакать — какой-то гребаный кошмар. Просто удивительно, что у Sound City не повыбивало окна, пока Трент играл. — Дерьмо, а не жизнь, — выругался Трент и, сделав затяжку, выпустил дым в небо Лос-Анджелеса. Отличная погода бесила его до чертиков — тепло, на небе ни облачка, все цветет, люди раздуются жизни, ходят под ручку, смеются, пьют прохладительные напитки, а ему хочется на стенку от тоски выть — его ничего не радовало. Абсолютно ничего. Он думал, что преодолел депрессию, а если не депрессию, то наркотическую и алкогольную зависимость — уж точно, но... на душе все равно было погано. У него вроде бы и не было для этого никаких причин: его музыкальная группа процветала, от поклонников не было отбоя, деньги лились рекой, ему всегда было чем заняться, и, что самое главное, он нашел верных ему друзей, которые не предадут его за деньги, вонзив в спину нож. О чем еще можно мечтать? И все же... все было не так. Трент вздрогнул, когда чья-то рука легла ему на плечо. В следующее мгновение он увидел подле себя Аттикуса. Тот протянул руку. Трент непонимающе на него уставился: — Ты хочешь, чтобы я отдал тебе пачку, чтобы ты ее выбросил, или сигарету? — Последнее, — лаконично ответил Аттикус. — Я думал, что ты не куришь, — сказал Трент, доставая сигарету. — Или бросил, — передав сигарету Аттикусу, тот поморщился. — Прости, в голове кавардак. Ни черта не помню из того, что ты мне рассказывал. — Ну, знаешь, с сигаретами — как со сладким, убеждаешь себя, что завязал окончательно и бесповоротно, но потом случается какая-та херня, и ты снова хочешь заполнить пустоту дрянью, которая тебя точно погубит. Трент усмехнулся. Аттикус сунул сигарету в рот, и Трент дал ему прикурить. Аттикус улыбнулся и выдохнул дым через ноздри. — Вау! — воскликнул Трент. — Пустяки, — ответил Аттикус. — Научился этому еще будучи подростком. — Понятно, — кивнул Трент. — А какая хрень с тобой случилось, что ты снова закурил? Аттикус нахмурился: — Ты не поверишь, но мой новый друг ни с того ни с сего психанул посреди записи нового альбома и ушел курить. Нанятые музыканты в шоке, и я тоже. — Ммм... — Трент решил подыграть и, сделав очередную затяжку, потер щетину. — Должно быть, твой новый друг та еще истеричка. — Ага, козел. Так и хочется влепить ему пощечину, чтобы тот опомнился. — На твоем месте я бы так и поступил, — ответил Трент. Аттикус промолчал. Они докурили в тишине, после чего Трент, выбросив свой окурок в мусорку, наклонил голову вниз и обхватил ее руками, сцепив на затылке пальцы в замок. — Трент... — тихо произнес Аттикус. — Что происходит? Трент ответил не сразу: — Хотел бы я знать. — Что случилось-то? — Не знаю, что-то не так. — Что-то не так? — переспросил Аттикус. — Все не так, — Трент положил щеку на левое плечо и потерся, как кот, нуждающийся в ласке, но, не получив ее от людей, ищет их в неодушевленных предметах. Он продолжил сидеть в той же позе. — Просто... не знаю. Это... сложно. — Ну, не сложнее нотной композиции какого-то идиотского музыканта XIX века. — Возможно, — подумав немного, ответил Трент. — Постарайся объяснить, — медленно произнес Аттикус. — Я выслушаю. Трент осторожно выбрался из своей позы и удивленно уставился на Аттикуса. Что тот только что сказал? Ему казалось, что еще никогда в жизни он не встречал человека, который бы сказал, что выслушает его и который бы и в самом деле сделал это, а не после его минутного монолога, махнув рукой, ушел бы за очередной бутылкой пива или же симпатичной брюнеткой или блондинкой. Разве что бабушка, которая всегда была на стороне Трента... но ее давно нет, и это чувство того, что несмотря ни на что, тебя всегда будет кто-то ждать дома, кто-то, кому на тебя не все равно, кто не просто выслушает его, но и даст совет, а если не совет, то просто крепко прижмет к сердцу и скажет, что все будет хорошо — навсегда исчезло. Но нечто похожее на заботу, на отсутствие безразличия со стороны другого человека, немного вспыхнуло в душе Трента после того, как Аттикус произнес свои слова. У Трента задрожали пальцы, и он накрыл их пальцами другой руки. Он был встревожен, на взводе, и его переполняло слишком много эмоций, от которых, как ему казалось, было одно-единственное спасение — исчезнуть под землей навеки-веков. — Трент? — окликнул его Аттикус. Трент растерянно моргнул. Для него это было не в новинку — погружаясь в собственные мысли, он частенько уходил от реальности. Это был своеобразный способ справиться с состоянием, когда всего становилось слишком много. Как сейчас. — Я — полное дерьмо, — на одном дыхании выпалил Трент. — Что ты такое говоришь? — непонимающе спросил Аттикус. — То и говорю, — вздохнул Трент. — Я — бездарность. — Ты бредишь, — Аттикус покачал головой. — У меня ничего не получается, — продолжил гнуть свое Трент. — У меня нет никаких претензий к музыкантам, к тебе, но себя я просто ненавижу, чертовски ненавижу, мой голос звучит отвратительно, я пытаюсь настроиться на ваш лад, но все не то, все не так... мне не нравится, блин. По-моему, это ужасно. Не говоря уже о песни, которую мы записываем. Черти что. И разве это песня? Разве это стихи? Я ничего не умею, Господи, вы только зря время здесь тратите, хорошо, что я оплачиваю студийное время, но, Боже мой, это какой-то кошмар. Это... — Заткнись, — одернул его его Аттикус, и Трент снова вздрогнул и посмотрел на него. — Закрой свой рот, Трент. Трент скривился. — Прости, но ты несешь какой-то бред, — ответил Аттикус. — Это не бред! — разозлился Трент. — Я живу в этом каждый чертов день своей никчемной жизни! Боже, — он принялся массировать виски, — это чувство... это гребаное ощущение того, что я не принадлежу этому миру. Неважно, что я делаю... жопу рву, учась играть на различных музыкальных инструментах, пишу стихи, песни, подбираю мелодию, выбираюсь из депрессивной задницы, изучая психологию, или закрываюсь в номере и читаю взахлеб книги, разъезжаю туда-сюда, строя из себя компетентного музыканта, хотя до сих пор ни в чем не разбираюсь... или... или, — Трент сжал пальцы, а затем разжал их, словно хотел избавиться от боли и выбросить ее вон, развеять по ветру. Но, к сожалению, он знал, что ни черта у него не получится. У него ничего никогда не получалось.  — Или что? — спросил Аттикус, внимательно наблюдая и слушая Трента. Трент вздохнул: — Личная жизнь тоже в полной жопе. Аттикус вскинул бровь: — У тебя-то? Я думал, что каждая девушка мечтает оказаться у тебя в постели. Трент в очередной раз скривился: — Это ничего для меня не значит. Абсолютно ничего. — Ого, — Аттикус моргнул. Трент отвернулся: — Я встретил девушку. Красивую девушку. Между нами с первой же встречи пробежала искра, но... как оказалось, ее интересуют только мои деньги и я в качестве рок-звезды, о которой можно хвастаться своим подругам. Я думаю о ней каждый день, — он вцепился в волосы, в промокшие от пота прядки, — но ей все равно на меня. Она не отвечает на мои звонки и сообщения, появляется только тогда, когда хочет выйти в свет, — Трент взвыл. — Я знаю, что должен порвать с ней, но я люблю ее. Разве сердце прикажешь? Ладно, — он вздохнул, — как-нибудь рассосется. Я надеюсь... — он погрыз нижнюю губу. — Хотелось бы мне встретить хотя бы одного человека, которого мне не суждено потерять, с которым я мог бы воспитывать детей, вместе пережить старость. Знаешь, в чем моя проблема, Аттикус? — Трент не смотрел на друга. — Я гребаный безнадежный романтик, который влюбляется в тех, в кого не надо, и отталкиваю тех, кто мог бы сделать меня счастливым, — он махнул рукой. — Очередное доказательство того, что я — бездарь. Безнадежность. Не зря Фредди Меркьюри пел «sometimes wish I'd never been born at all». Черт, — Трент отвернулся, на глазах вспыхнули слезы, от которых жалило в глазах, — кого я из себя строю? Я как будто бы всю жизнь гоняюсь за тенью тех, кто всегда были моими кумирами. Queen, Kiss, все лучше меня! Я... хотел уметь делать то же, что и они, создавать то же, что и они... но такое чувство, будто бы у меня не получается. Я — чертов притворщик. Самозванец. Трент не знал, что на него нашло. Он всегда держался молодцом. Всегда считал себя профессионалом. Крутым мачо, который никогда не распускает нюни. Но сегодня он просто-напросто не мог ничего с собой поделать. Ему не хотелось умирать, но и не хотелось жить. Хотелось исчезнуть с лица земли; чтобы все, кто его когда-либо знал, забыли о нем; ему хотелось быть никем не узнанным, никому неизвестным, чтобы никто не строил касательно него никаких планов, ничего от него не ожидал, ведь он знал — знал, и точка, что он никогда не добьется того же, что и другие, никогда не будет счастлив в своем собственном понимании, никогда уже не почувствует ту щемящую радость, которую испытывал в детстве рядом с теми, кому было не насрать на него. Трент заплакал. Да, да, мужики не распускают нюни, тем более Трент Резнор, но, черт возьми, даже рок-звезды плачут, потому что иногда невыносимо жить и чувствовать слишком много, когда душа разрывается на части, а сердце словно бы покрыто десятками шрамов. Трент не имел ни малейшего понятия, сколько боли еще ждало его впереди. Справится-то он с ней — это да, но иногда... иногда казалось, что те депрессивные, суицидальные мысли, преследовавшие его долгое время в 90-е года после смерти бабушки снова вернулись, что демон по имени Самоуничтожения вернулся, чтобы завершить начатое. От Трента-то и не требовалось много усилий — взять хотя бы историю с Куртом Кобейном или Дженис Джоплин... Короче говоря, Трент Резнор — музыкант-мультиинструменталист, продюсер, бессменный лидер индастриал-группы Nine Inch Nails, плакал, и ничего не мог с собою поделать. И Трент Резнор совсем не ожидал, что в следующую секунду Аттикус Росс обнимет его. Вот так просто — обхватит своими могучими руками его спину и прижмет к себе. Утешительно. Дружеские, но однозначно объятья, направленные на поддержку. Аттикус обнимал его, словно хотел сказать: «Я здесь, я рядом, ты не один, что бы ни случилось, что бы ты о себе ни думал, я не отвернусь от тебя». Ему даже не нужно было ничего говорить, чтобы Трент это понял. Но он все равно испытал несказанное облегчение, когда Аттикус заговорил: — В одном ты прав на все сто процентов — ты тот еще тупица. — Я не говорил, что я — тупица, — Трент горько рассмеялся. — Ну, я говорю, Трент Резнор, ты — сто процентный тупица. — Согласен, — Трент кивнул.  — Послушай, — мягко заговорил Аттикус. Точь-в-точь как бабушка разговаривала с Трентом, когда тот в детстве, упав с велосипеда, разбил коленки, — у всех бывают дерьмовые дни. У всех, — повторил он. — У меня иногда пять дней в неделю, а то и все семь, если я по ошибке оказываюсь в маленьком городке, в котором нет ничего, кроме баров. Трент усмехнулся: — Я в таком вырос. — Вот именно, — подтвердил Аттикус. — Но это не значит, что так будет всегда. Да, иногда в голове может все идти наперекосяк, да и не только в голове — все может валиться из рук. В том числе и музыкальные инструменты. Неважно, как долго ты долбил гаммы на пианино или отрабатывал сраные аккорды на гитаре, иногда ничего не получается, но… Трент, я в этом жестоком бизнесе не первый год, и, честное слово, если бы ты играл, пел, писал и так далее и тому подобное дерьмово, я бы не работал с тобой, потому что я уважаю свое время. И, что самое главное, я уважаю себя, — Аттикус вздохнул. — И мне бы хотелось, чтобы ты уважал и себя, Трент. Сегодня все путем. И вчера все было путем. И послезавтра тоже все будет путем, а потом вообще все будет зашибись, потому что студия будет закрыта на выходные, и ты отдохнешь в первую очередь от себя. Вот почему я удивился, когда ты выбежал из студии — все было круто! Офигенно! У тебя получается, у других музыкантов получается, у меня тоже получается, поэтому прекрати загоняться! Мужик, если все будет из вон рук плохо, я тебе скажу. Нет, не так, — Аттикус усмехнулся, — давай я тебе влеплю пощечину, если ты будешь лажать, а? Трент кивнул: — Да. Супер. Меня все устраивает. — Отлично, — Аттикус тоже улыбнулся, — с этим разобрались. — Ты никогда не достигнешь совершенства, Трент, — вздохнул Аттикус. — Никто его не достиг. И, черт возьми, перестань сравнивать себя с другими. Они — уникальные музыканты. Но и ты тоже! Иначе бы у тебя не было столько поклонников. И ты выдаешь такое, от чего просто мозги набекрень — вспомни свою песню Hurt! Даже Джонни Кэш сделал на нее кавер и записал в этой самой студии! — Ну... да, — неохотно согласился Трент. — К тому же, — добавил Аттикус, — ты — самый продуктивный человек из всех, кого я знаю. Это правда. Я в жизни не встречал никого, кто бы так много и подолгу работал. — Я просто убегаю от самого себя. От реальности. — Нет, чувак, это не эскапизм. Это гребаное искусство! Ты создаешь нечто прекрасное! Не без депрессии, но... все лучше, чем ничего не делать целыми днями и просиживать штаны у телевизора. — Иногда я об этом и мечтаю, — сказал Трент. — Иногда это полезно, но не всегда. — Продолжай работать, слышишь меня? Продолжай творить. Даже если тебе кажется, что это дерьмо... все равно продолжай. Найдутся люди, которым это понравятся, те, кто оценит это по заслугам. Я, например. — Звучит неплохо. — Я об этом и говорю, — Аттикус закивал. — Насчет девушек и личной жизни. Это сложно, Трент, это никогда не было легко. Люди приходят и уходят, и иногда это больно. Чертовски больно. Я понимаю твое желание никогда ни с кем больше не общаться или не заводить новых друзей или махнуть рукой на личную жизнь и довольствоваться только девушками по вызову, и все в таком ключе, но, черт, ты — мой друг, и я верю, что однажды ты встретишь сногсшибательную красотку, с которой вы заделаете много-много детишек. — И мне придется гнуть спину до конца своих дней, чтобы их прокормить, — Трент улыбнулся. — Да, но они будут поддерживать тебя в тонусе. — Да! — Звучит неплохо... — Ты мне веришь? Трент посмотрел на тлеющие окурки в мусорке. Слезы прекратились. Он чувствовал себя гораздо лучше, чем полчаса назад. На душе по-прежнему было погано, но... не так чтобы очень. Потому что несмотря на все потери, лишения, нынешние и будущие неудачи рядом с ним был Аттикус Росс. Они только узнавали друг друга, но они сработались с первых же дней, и им не надоедало общество друг друга. Они понимали друг друга с полуслова, и Аттикусу было не все равно на Трента Резнора. Наверное, это было самым главным. Музыка по-прежнему была важна для Трента, но он бы, наверное, не смог продолжить работать в таком бешеном ритме, создавать нечто душевное, если бы Аттикус не направлял его. И не давал тумаков, когда Трент раскисал, точь-в-точь как сегодня. Трент протер лицо: — Спасибо. — Тебе уже лучше? — Да. — Вернемся к работе? — А то! — Отлично, — Аттикус снова похлопал Трента по плечу и вскочил на ноги. Трент тоже поднялся и окликнул Аттикуса на пороге: — Аттикус... — Дружище? — тот обернулся. — Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что произошло... — Ты разозлишься на меня так же, как на Ричарда Патрика? Трент кивнул. — Не беспокойся. Я не предам тебя. Обещаю. Трент прикусил нижнюю губу: — Хорошо. Я тебе верю. — Вот и отлично, — и Аттикус скрылся в звукозаписывающей студии. Трент провел языком по зубам. Он бы не отказался от очередной сигареты, но работа не терпела отлагательств.