Часть 1
10 октября 2025 г., 21:29
Она переступает порог кладбища и, не обращая внимания на немногочисленных посетителей, направляется вглубь. Телефон разрывается на части, (звонит Джек, звонит мама, звонит муж, и еще Бог знает кто) но Келли абсолютно плевать. Она не собирается сегодня брать трубку — ни под каким предлогом. И заходить в социальные сети — тоже. Ей хочется поговорить с единственным человеком, который всегда был готов ее выслушать. После отца. Ну, когда тот, наконец-то, завязал с выпивкой и перестал быть козлом — а козлом он был еще тем, что бы она там ни плела журналистам и ведущим ток-шоу. Но это вовсе не означает, что Келли его не любит. Любит, еще как, и эта любовь всегда будет в ней. В этом плане люди ничем не отличаются от животных — привязываются к кому-то, и благотворят их одних-единственных, и неважно, что те им неоднократно ставили подножки, вонзали в спину ножи и харкали в душу.
Кто-то замечает Келли и что-то кричит ей, но она проходит мимо. Она ожидает услышать вспышку камер, но, слава Богу, ничего такого не происходит — неужели наконец-то появились порядочные люди?.. Келли ускоряет шаг; за ней никто не идет, не бежит, не пытается остановить, никто не просит автограф или совместной фотографии. Славно. Отлично. Это именно то, что ей нужно — чтобы все оставили ее в покое. Хотя бы на один-единственный день. Завтра она снова начнет сквозь слезы улыбаться, отвечать на назойливые телефонные звонки и играть с сыном так, как будто бы ничего не случилось. Только вот случилось. Ее мир рухнул. Не первый, конечно, раз, но больно все равно. Горько, противно, тошно. И все бы ничего, да вот только жизнь имеет скверную привычку бить тебя по яйцам или яичникам в самый неподходящий момент, как любил выражаться отец Келли. Гребаный князь Тьмы.
Пройдя еще несколько метров, Келли находит взглядом могилу подруги. Ее несложно найти — стоит рядом с пешеходной дорожкой, в первом ряду, ну точь-в-точь как на сцене. Эми Уайнхауз впереди, музыканты — сзади. Здесь, на кладбище, никто не больше не освистывает ее, не забрасывает гнилыми овощами и переспевшими фруктами. Здесь все спокойно. Могила Эми выделяется на фоне остальных надгробных плит — розовые (розовый был ее любимым цветом) буквы вместо белых и золотых. Поющая канарейка — та самая, которую в качестве метафоры в художественном фильме оставили в живых, когда в реальности она померла от голода, и звезда Давида в качестве напоминания о корнях Эми. И ее бабушки, разумеется, потому что в чем Эми была уверена наверняка, так это в том, что ее обязательно должны похоронить рядом с Синтией.
Келли рыдает, думая о том, что когда-нибудь — возможно, скоро, а возможно, через несколько лет, но это произойдет в любом случае — вот также к гробу ее отца положат гроб матери, и они с Джеком поменяют надгробную плиту, заказав что-нибудь сентиментальное о вечном союзе Шерон и Оззи, хотя Келли не сомневается, что если Рай действительно существует, то чету Осборнов ждет немало конфликтов на семейной почве — точь-в-точь как это было при жизни Оззи. Келли не должна об этом думать, но все же думает. Смерть вообще дрянь — изо всех сил стараешься игнорировать ее, но она подкрадывается незаметно к твоим друзьям и родным, оставляя тебя задыхаться на полу от неописуемой боли.
Келли зажимает рот рукой, громко плача. Она не может успокоиться. Не может собраться с мыслями, взять волю в кулак. Она знает — она сможет сделать это, сможет, но ей нужно немного времени, чтобы прийти в себя... только для того, чтобы высказаться, потому что чтобы прийти в себя окончательно... на это ей понадобится гораздо больше времени. И, возможно, психотерапевт. И психиатр, который выпишет ей нормальные лекарства, на которые она, как в случае Эми, не подсядет, потому что годы, когда Келли увлекалась дрянью, давно миновали. И она ни за что в жизни не вернется к этим проклятым временам.
Лишь через пять минут Келли приходит в себя — не на сто процентов, но достаточно, чтобы начать говорить то, что у нее на сердце. Она уже собирается открыть рот, как закрывает его, заметив, что могила подруги завалена цветами, фотографиями, плюшевыми игрушками, заводными канарейками, звездами Давида, письмами и рисунками. Все от фанатов, которые, как и Келли, никогда не забудут тот страшный день, когда певица ушла из жизни. Обычно к подаркам фанатам ко дню рождения — и смерти — Эми добавляются подарки от Келли, но в этот раз она так сильно убита — ха, иронично — горем, что пришла к подруге с пустыми руками. И Келли едва вновь не начинает захлебываться слезами — ей с трудом удается не начать обвинять себя в том, насколько она паршивая подруга. В конце концов, она снимает очки и вытирает слезы. Хотя они пойдут вновь. И будут идти еще долго-долго. В ушах у Келли все еще стоит душераздирающий крик матери, когда она, подойдя к кровати Оззи, стала трясти того за плечи, прося «папу» проснуться. Но он не проснулся. Если бы не Джек, им бы с Эйми ни за что не удалось бы оттащить маму от мертвого тела. У Келли самой ноги подкашивались от неподвижного тела отца. Куда он ушел?.. В Ад? В Рай? Куда, блин, ты ушел в очередной раз, папочка? — хотелось заорать Келли на весь дом, на весь район, на весь город, страну, планету, мир, Вселенную.
Келли качает головой и вздыхает, стараясь придать себе непринужденный вид. Безуспешно. Еще бы. Весь мир скорбит по утрате Оззи Осборна, а Келли скорбит по потере своего лучшего друга. Отца.
— Привет, подружка, — произносит Келли, присев на корточки — точь-в-точь как Блейк после смерти Эми — а вот, кстати, запечатанный конверт от его имени, судя по мужскому почерку, — прости за опоздания. Обычно я прихожу рано утром, чтобы поболтать с тобой, но мне стоило огромных усилий вырваться из этого дурдома: никто не хотел отпускать меня, но я послала всех на хер, — она фыркает, — ты на моем месте поступила бы так же. Да что там говорить — дерзость и наглость шли у тебя рука под руку. Короче говоря, я не могла нарушить свою традицию. Четырнадцать лет, между прочим, я уже прихожу к тебе и ною о том, какая у меня фиговая жизнь. Я даже психотерапевту не говорю то, что рассказываю тебе, — хмыкает Келли. — И, знаешь, — она делает паузу, — я каждый раз жду, когда ты скажешь: «Забей, детка, это все фигня, пойдем лучше выпьем и оторвемся в каком-нибудь дорогущем клубе с караоке». Хотела бы я, чтобы ты это произнесла. Но, наверное, если я думаю об этом, значит, ты подаешь мне знак. Жаль, — она вновь умолкает, а затем продолжает, — что я не могу последовать твоему совету — дело не только в журналистах и бла-бла-бла, а в том, что с каждым годом обязанностей у меня становится все больше и больше, и мне хочется быть хорошей мамой. Ты ведь помнишь, что я рассказывала тебе о сыне?.. Жду не дождусь, когда он подрастет, чтобы рассказать ему о тебе и вместе с ним навестить тебя. Хотя иногда я ему включаю твои песни. Он обожает Rehab, — Келли смеется, — надеюсь, это не означает, что в будущем он загремит туда. Не хотелось бы. Паршивое это все-таки место, — бормочет она. — Короче, прости, что я отвлеклась, у меня в голове каша со вчерашнего дня. Знаю, знаю, тебе так и не терпится меня приобнять за плечи и спросить: «Келли, милая, что случилось?», но ты и так наверняка знаешь, что стряслось. Ага, прикинь, папаша откинул свои копыта, — Келли начала злиться, — отыграл последний концерт и решил, что все, пора свалить. Типичный Оззи Осборн, — Келли закатывает глаза, — и неважно, что и до этого у него были его последние концерты и неважно, что он сваливал из дома и жил непонятно где и с кем, но в этот раз он принял окончательное решение. И все бы ничего, — руки Келли дрожат: то ли от злости, то ли от боли, хотя, наверное, все вместе, — но он не придумал ничего лучше, как уйти 22 июля. И ладно, окей, в этом не было бы ничего страшного, если бы ты не решила, что с тебя хватит, и ты умерла 23 июля. Господи, — Келли снова зажимает рот и принимается плакать. Она не может остановить слезы. Она не может себе помочь, она ничего не может поделать с горем, обрушившимся на нее. Оно придавливает ее к земле. — Ты умерла, а я все еще тоскую о тебе каждый день, — плачет Келли, — и теперь папа умер, и каждый день я буду грустить по вам обоим, задыхаясь от боли, когда календарь отметит 20-е числа июля, и это так несправедливо, и я ничего не могу с собой поделать, и я... — на Келли дорогие брюки, новые колготки, стильные туфли, но ей абсолютно на это плевать — она падает на колени, потому что горечь разъедает ее изнутри, разрывает ее сердце в клочья, ударяет под дых, лишает равновесия, лишает трезвого взгляда, лишает всего. Стоя на коленях, она громко рыдает, не слыша и не ощущая ничего — ни как ее фотографируют на расстоянии, ни то, что в ее колени впились камни — ничего, кроме яркой, разрывающий ее легкие боли из-за потери лучшей подруги и отца.
Проходит целая вечность, прежде чем слезы на щеках Келли высыхают. Целая вечность, и все это время ее сердце покрывается шрамами, а душа — трещинами. В горле — пустыня, по лицу размазана косметика, глаза покалывают, словно от прикосновения раскаленной кочерги, но, по крайней мере, Келли становится полегче — чуточку, но чуточка лучше, чем ничего. Кто бы что ни говорил про дьявольскую семейку Осборнов, но каждый из ее членов чувствует то же, что и все остальные. И Келли всегда будет хранить память об Эми и отце. Даже если это причиняет ей страдание.
— Слушай, — Келли вытирает слезы и медленно поднимается на ноги, — Эми, не сделаешь мне одолжение? В конце концов, ты у меня в долгу, раз свалила так неожиданно и нагадано... — Келли сглатывает, горло словно бы располосовал саблезубый тигр, — присмотри за моим отцом? Где бы вы оба ни были, — бормочет она, — хоть в Раю, хоть в Аду... надеюсь, ты ему там оказала радушный прием. Наверняка он скоро устроит грандиозный концерт вместе с Ренди, — горько усмехается Келли, — ну... повеселитесь там, ладно? Обещай мне, Эми, — она со злостью ударяет кулаком землю, — хотя бы это сдержи... — она снова сглатывает и, покусывая щеку, еще раз смотрит на надгробную плиту. — Прости меня, Эми. Я не со зла. Мне действительно не хватает тебя. И отца. Но все будет хорошо, правда? Как и должно быть. Как и должно быть, — повторяет Келли и направляется к кладбищенскому выходу.
