тик-так

ин хо глушит двигатель «дэу эсперо» и делает пару глубоких вдохов, собираясь выйти из машины. ловить преступников просто. ладно, может, не так просто, но чувствуешь, что делаешь что-то правильное. приезжать в мастерскую — непросто. чувствуешь, что делаешь что-то неправильное. каждый раз нужно набраться сил, чтобы выйти и столкнуться один на один со своими… страхами, наверное. он сидит в салоне ещё минуту. слышит, как остывает металл. полицейский участок отказывается списывать старый хлам, пока у этого хлама есть четыре колеса и хотя бы одна из дверей. ему, как новичку, повезло — у этой развалюхи все четыре двери на месте. на этом везение заканчивается. он в отделении меньше полугода, и за это время он был в мастерской по ремонту авто чаще, чем на свиданиях. хотя — на свиданиях он не был вовсе. ин хо надевает вежливую улыбку и наконец выходит из салона. поднимает руку в знак приветствия. — опять угробили, детектив? — спрашивает он, не здороваясь, все ещё жуя лапшу. сон ки хун. в руке — стаканчик с чапагетти, под ремнем на талии — заляпанная машинным маслом тряпка. он выпивает горячий бульон — морщится, шумно выдыхает и вытирает губы тыльной стороной руки. ин хо молча кивает и поджимает губы. старается смотреть куда угодно, только не на оголённый участок живота ки хуна между заляпанной курткой и низкими джинсами. куртка подвязана за рукава вокруг талии — подчёркивает, какая та узкая и тонкая. — давайте смотреть, что на этот раз. только же подвеску починили, а она опять капризничает. — голос сон ки хуна хрипловатый, прокуренный, и от этого любая фраза звучит как задушевная интимная беседа. — извините. — еле выдавливает из себя ин хо. и снова смотрит куда угодно, но не на причину своего выбитого сердцебиения. фокусирует взгляд на старых покрышках, сваленных в пирамиду, на тележке с инструментами, скинутыми в кучу, на— на потертых календарях с девушками на стенах, пожелтевших от масла и копоти. девушки. конечно. он и не надеялся — но реальность напомнила о себе. приземлила прямо в горький озон, горячий металл. на бетон, пропитанный машинным маслом. ин хо разочарованно дёргает уголком рта и выдыхает. ки хун, не обращая внимания на него, обходит «дэу» кругом, хлопает ладонью по капоту. — ну, мне всё ясно. вечером заходите, детектив. заберёте. будет как новенькая. может, даже заведётся. он ухмыляется, обнажая кривоватые белые зубы. смотрит прямо на ин хо — прикусывает нижнюю губу. в его взгляде — откровенное любопытство и какой-то беззастенчивый интерес. — хорошо. спасибо. — ин хо делает вид, что изучает трещину на полу. чувствует, что не может дышать под этим… интересующимся, оценивающим взглядом. — во сколько будет лучше? — боже, детектив, что ж вы такой серьёзный. к восьми приезжайте. но смотрите, гарантий не даю! не заведётся, придётся ещё раз меня навещать. всё-таки этой старушке уже погано. ещё один шлепок по автомобилю. ин хо чувствует, как сердце колотится где-то в горле. — ладно. ки хун цокает и закатывает глаза. кажется, не такого ответа он ждал. — ну, ладно так ладно. — он щёлкает зажигалкой. затягивается, всасывая щеки. держит сигарету между пальцев совсем низко. и поворачивается. — тогда до вечера! сон ки хун уходит заниматься другой машиной — оставляет за собой запах сладковатой лапши, табака и дерзости. ин хо какое-то время смотрит ему вслед. запоминает каждый миллиметр кожи, виднеющейся под тонкой тканью майки, туго стянутой курткой. детектив, который боится механика. ин хо спешно удаляется — пока не наделал ещё глупостей.

***

— до завтра! — кричит ки хун боссу, не вылезая из-под «хёндая». руки в масле, голос — как сигаретный дым: густой, ленивый. главное — не шевелиться, пока он не уедет. а то опять заставит мыть полы. в восемь гараж затихает. наполняется гулом одиночества, едким запахом бензина и дребезжащим светом люминесцентной лампы. ки хун падает на старый диван с торчащими пружинами и закидывает руки за голову. домой возвращаться не хочется — тем более когда хорошенький детектив обещал зайти. пусть только и за своей многострадальной «дэу». он довольно щурится и ведёт языком по губам. в конце концов, с утра он постарался на славу: строил из себя чуть больше, улыбался чуть шире, закатывал глаза чуть с большим вызовом. и придумал дурацкий предлог — заехать за машиной после закрытия, — чтобы увидеть ин хо одного, без свидетелей. ки хун никак не может перестать о нём думать. глаза детектива, всё время скользящие куда угодно — только не в сторону ки хуна, — были очень красноречивыми. и — красивыми. наверное, на работе у него совсем другой взгляд. твёрдый. жёсткий. ки хун чувствует, как рот наполняется слюной — вот бы он и на него посмотрел так. твёрдо и жёстко. в восемь двадцать ки хун с внезапным стуком в сердце вспоминает — он так и не починил «дэу»! весь день думал о её владельце — и забыл про его развалину. он шлёпает себя ладонью по лбу и скользит под машину. ключ скрипит в темноте в такт наглой мысли: а если не чинить? пусть ломается чаще. пусть приезжает чаще. без пятнадцати девять ки хун опирается спиной о дверцу «дэу» и выкуривает уже третью сигарету. наверное, не придёт. нервы противно дребезжат под рёбрами. у детектива, в конце концов, работа — настоящая работа. в отличие от твоей, сон ки хун. а может, он сидит на свидании — на настоящем свидании. в дорогом кафе — а не в воняющем мазутом гараже. с какой-нибудь правильной девчонкой, которую даже не станет целовать. ки хун с силой тушит бычок об колесо. решает подождать ещё. назло. в половину десятого он всё же захлопывает гараж. быстро приклеивает на закрытую дверь записку «господин детектив, буду через десять минут!», дорисовывает улыбающуюся мордочку — и сбегает. несётся со всех ног в минимаркет поблизости. если хорошенький детектив столько работает, то, может, его порадует пара банок пива. ки хуну надоело ждать его. но ещё сильнее ки хуну надоело ждать его первый шаг. выпить вместе — отличное начало. отличное начало для того, чтобы затащить хорошенького детектива на диван в мастерской и обжиматься с ним полночи. или дать ему сделать всё, что он хочет сам — когда стыдливо отводит от ки хуна взгляд. и пусть только попробует заикнуться, что у него завтра работа. хотелось бы подготовить что-то поприличнее — но на пиво для ин хо и так уходят последние деньги. ки хун возвращается с надеждой. надежда разбивается быстро — никого по-прежнему нет, и записка висит нетронутой. он вздыхает, возвращается внутрь и снова падает на диван. довольно щурится, укутываясь мыслями. хорошенький детектив не похож ни на кого, с кем ки хун встречался до этого. и, уж тем более, — с кем трахался. он будто из другого мира: и ки хуну очень хочется влезть в этот мир грязными от машинного масла руками, прижать и затянуть его к себе. мысли об ин хо разливаются внутри тёплой волной. глаза тяжелеют. может, подождать ещё немножко— громкий стук в дверь. ки хун разлепляет глаза и быстро смотрит на часы: без двадцати одиннадцать! всё-таки пришел! он вскакивает. на губах — самая дерзкая улыбка из всех его самых дерзких улыбок. пожалуй, хорошенькому детективу придётся платить за ожидание — как минимум, честностью. он дёргает рукоятку, и ворота с лязгом ползут наверх. «мы уже закрыты, детектив,» — прокручивает он в голове, — «ночью — по двойному тарифу!» ворота с лязгом открываются. на пороге — не детектив. — сон ки хун, да? — лениво тянет один из мужчин. двое сзади — не люди. двое сзади — оружие с пустыми глазами; смотрят прямо — сквозь него. — мы за деньгами. ки хун нервно сглатывает и почти давится собственной слюной; горло сжимается в тугой узел. главное — не теряться. вести себя естественно. ки хун старательно убеждает себя, что они ничего ему не сделают. — парни, сейчас никак, — он вскидывает руки в шутливом жесте капитуляции. — но есть кое-что получше. будете пиво? сон ки хун не учитывает главное правило финансовой грамотности: слова «денег нет» интерпретируются как «пожалуйста, причините мне боль». глухой чавкающий звук — и весь воздух разом вырывается из лёгких. пока он сложен пополам, мир состоит из узора на бетоне и слюны, ниткой тянущейся с губ. уходят секунды, прежде чем ки хун понимает: это удар в солнечное сплетение, чёрт их дери. сквозь кашель он хрипом толкает слова: — всё… отдам… для коллекторов это — не слишком убедительно. следующее, что чувствует ки хун — острую рвущую боль у корней волос. его дергают за чёлку, и он инстинктивно выгибается. слёзы наворачиваются сами собой. выступают на глаза болью и беспомощностью. ки хуна тащат вперёд. врезают щекой в липкую, холодную поверхность, — сильные руки прижимают его к верстаку. вместо воздуха в лёгкие забивается запах — запах машинного масла, пыли и его собственного страха. — сон ки хун, вы не поняли, — плывет притворно-вежливый голос откуда-то сверху. над виском раздается громкий щелчок раскрывающегося ножа. — сами же знаете, что задолжали, правда? в подтверждение слов его голову с силой дёргают и снова бьют о столешницу. глаз щиплет вязкая струя. кровь течёт вниз и окрашивает мир наполовину в красный — это разбита бровь. — так что? может, вы хорошенько подумаете и поищете? — искусственно мягкий голос мешается с холодом лезвия на шее. нож не режет — давит. ки хун чувствует, как под металлом пульсирует сонная артерия. она такая глупая. она всё ещё работает. она не понимает, что её могут перерезать. ки хун захлёбывается ужасом — животным и первобытным. вот так он и сдохнет, в свои двадцать четыре, в машинном масле и дерьме. зарезанный как свинья и выброшенный на свалку. лезвие дёргается; тянет острой болью по ключице. тёплая кровь выступает на коже солёной струей. нож царапает кость снаружи; чёртов позор царапает кости изнутри. теперь и собственная кровь на их стороне. повторяет с каждой пульсацией сердца, вытекая наружу: верни, верни, верни. — три дня, сон ки хун, — голос стелется масляно-угрожающе. заполняет гараж как выхлопной газ. там, сверху, говорят, что органы ки хуна еще кому-то послужат. кому-то более достойному — тому, кто получит его печень. его почки. его ещё бьющееся сердце. последний удар — в мягкие ткани, по краю рёбер. глухой, тошнотворный толчок; ноги воют и подкашиваются. невыносимая боль — но не та, что калечит; а та, что вышибает из тела остатки силы и воли. его резко отпускают, и ки хун сползает на пол. сворачивается и жмёт колени к груди, ожидая новых побоев. неуклюже и жалко. — я всё отдам, всё отдам. это говорит не ки хун — это говорит его тело. звук из него — надтреснутый и тонкий. слова над ухом звучат как гвоздь в крышку гроба: — надеюсь, мы друг друга поняли. ки хун не поднимает глаз. слышит только удаляющиеся шаги — ровные, спокойные. так выносят мусор. так уходят, забрав даже страх. оставив только тиканье. таймер — три дня. ки хун знает: он не отдаст. нечем. каждая секунда — звук отсчёта. тик. тик. тик.

***

обычно сидеть в душном участке над кипой бумаг — самая лёгкая часть работы. сегодня это — настоящее наказание: за окном уже давно стемнело, от мерцающей люминесцентной лампы над столом болят глаза, а время бежит пугающе быстро для того, кто обещал вернуться в мастерскую к восьми. на столе перед ин хо — стопка отчётов о сегодняшнем задержании. каждый лист нужно заполнить, подписать, систематизировать. ещё часть — занести в компьютер. отвратительно долгий процесс, который обычно вешают на новичков. ин хо смотрит на часы, висящие на стене кабинета. половина девятого. опоздает, но не критично. ещë есть время. ещё успеет. «к восьми приезжайте». слова ки хуна, сладкие и дразнящие, играют в голове на повторе, как заевшая магнитофонная кассета. хочется собрать коллекцию его слов. с разными интонациями, темами, настроениями. пока в коллекции ин хо только разговоры про машину и погоду. хочется больше. мысленно ин хо уже не в участке, а в гараже. снова встречает его — в заляпанной куртке, с ухмылкой, от которой забываешь дышать. хочется позвать его куда-нибудь, но пока получается только стыдливо краснеть и смотреть в пол. с чего ин хо вообще взял, что может быть интересен ки хуну. с чего он вообще взял, что ки хуну могут быть интересны парни. а даже если и так — не он же. он часто слышит, что у него смазливая внешность. этого вряд ли хватит. может, позвать его в ресторан с зарплаты? чёрт, уже девять. ин хо чувствует, как по спине бежит противная дрожь тревоги. он обещал прийти — и опоздал уже на час. а чёртов отчет и не думает заканчиваться. каждая подпись отнимает драгоценные секунды, отдаляет его от места, где он по-настоящему хочет оказаться. ещё полчаса. буквы плывут перед глазами, сливаются в единое серое пятно. наверное, ки хун уже злится. нет. скорее всего, он просто ушёл. зачем ему ждать кого-то вроде ин хо. для него это работа, не более. а ин хо — очередной клиент. не более. ещё полчаса. надежда, теплившаяся внутри всё это время, исчезает. оставляет после себя горький осадок разочарования. делать нечего. придётся ехать завтра утром и извиняться. за себя. за нарушенное обещание. за то, что он ненадежный. за то, что позволяет себе неподобающие мысли. но сегодня — всё равно зайдёт. просто посмотреть на закрытые ворота гаража. постоять рядом. вдохнуть воздух, пропахший бензином. почувствовать немножко тепла, которого ему не хватает.

***

тик. тик. тик. тикает капля собственной крови. падает с рассечённой брови на бетонный пол. звук оглушительно громкий в тишине пустого гаража. ки хун лежит, свернувшись калачиком. каждый вдох — тупая боль в рёбрах, каждый выдох — паника и безысходность. что теперь делать? он слышит, как где-то на улице проносится машина, и дико, по-звериному надеется, что это он. что это ин хо — приехал на такси за своей «дэу». кстати, так и не починенной. но нет. машина проезжает дальше, и улица затихает. он медленно, со стоном, пытается подняться. тело не слушается, протестует болью в каждой мышце. кое-как он добирается до уборной. открывает кран. ледяная вода обжигает разбитое лицо, смывает кровь — но не страх и унижение. он смотрит на свое отражение — глаз заплыл, бровь рассечена, на скуле точно будет синяк. жить можно. только — зачем? в какой-нибудь другой вселенной он бы хотел замутить с господином детективом. обращаться к нему исключительно «милый» или «ин хо» и сосаться с ним везде и всюду, несмотря на недовольство прохожих. а что бы они ему сделали, его парень — полицейский, мать вашу. в этой вселенной ему остаётся жить три дня. грустно. нечестно. несправедливо. ки хун бессильно орет — и чувствует, как по щекам катятся слёзы, смешиваясь с кровью и грязью. снаружи раздается скрип тормозов. затем — хлопок дверцы. сердце ки хуна пропускает удар. опять коллекторы? вернулись те — или приехали другие? слышит шаги — неуверенные, нервные. на тех троих не похоже. а похоже на— в проёме открытых ворот возникает силуэт. — привет! — ки хун пытается изобразить безмятежность в голосе. получается так же погано, как он сейчас себя чувствует. — извините, что я так поздно! — в глазах ин хо смесь паники и надежды. — а почему вы ещё… и тут — он замечает. ки хун понимает это по изменившемуся взгляду. строгий и тёмный. детективный. тот, который он так хотел увидеть утром. — сон, кто это сделал? — голос всё такой же тихий, но теперь уверенный. профессиональный. ки хун глупо улыбается. смотрит на него. на красивого, идеально-правильного парня из другого мира. окровавленный, униженный, смотрит на того, кто принёс в его жизнь этот дурацкий луч надежды, который погас, даже не успев разгореться. на что вообще надеяться. ки хун не опускается — устало падает на колени перед ним. утыкается лбом в брюки ин хо и, кажется, дрожит. — нечего... — бормочет он в ткань. — что? ин хо не дышит. широко держит руки, запрещая себе хоть как-то касаться его. не отодвигает ки хуна — но при этом боится, что его лицо так близко спровоцирует... естественную реакцию организма. как же хочется остаться в этом моменте. — говорю, детектив, терять мне уже нечего. — ки хун поднимает на него взгляд, медленно вываливает язык и демонстративно проводит им прямо по паху, через ткань. ин хо дёргается назад, натыкается на воздух. зрачки трясутся в лихорадке. лицо краснеет — пошлым и мерзким стыдом. не то, что он этого не хочет. он хочет — до мурашек под коленями. — сон… — ки хун, — продолжает ки хун. — сон ки хун — это я, господин детектив. так что, трахаться будем? в воздухе пахнет кровью, возбуждением и немой паникой. с одной стороны — долг. желание помочь. желание защитить. быть надежным плечом для самого дорогого, кто у тебя есть. с другой стороны — тёмное, жадное желание. не оттолкнуть — а наступить. грубо схватить его за волосы и притянуть к себе. заставить его замолчать — не уговорами, а своим ртом. оставить следы своих зубов на его тонкой коже. синяки от пальцев — на тонкой талии. услышать из его рта не «детектив», а свое имя — возможно, вперемешку со стонами. но — форма, накрахмаленная рубашка, жетон — впиваются в тело. хван ин хо надевает форму, чтобы защищать. не чтобы — пользоваться болью окровавленного, невменяемого человека. ин хо с силой выдыхает. чувствует, как горит лицо, а под ремнём форменных брюк тесно и неудобно. а что, если — вдруг — ки хун правда этого хочет? что, если это его способ попросить о помощи? нет. ин хо видит, как дрожат пальцы ки хуна. как бешено бьётся жилка на шее рядом с кровавым тонким следом. чем он будет лучше тех ублюдков, разбивших ки хуна на осколки? ин хо впивает ногти в ладони. точно. сосредоточься на этом. злость приходит не ледяным шквалом, а горячей волной. вытесняет всё изнутри. выжигает стыд. толкает по организму закипающую кровь — она пузырится от жара; кажется, вот-вот свернётся от огненных всполохов. кто эти твари, избившие того — к кому он даже боится приблизиться? какого черта они посмели тронуть того — кого он не может коснуться даже взглядом? — сон… ки хун, прошу вас, — пытается говорить он, хватаясь за здравый смысл. — скажите имена. я разберусь. — о. мне нравится, — тянет ки хун. — скажите мое имя ещё, детектив. ин хо отступает назад. поднимает руки. отчаянно показывает ки хуну — с ним безопасно. он не тронет его. он защитит его — даже от полицейского хвана ин хо. — куда вы, детектив, — ки хун пьяно смеётся — не выпив ни капли. — времени вообще нет. тик-так. горло ин хо сводит судорожным спазмом. эти ублюдки… они же не могли использовать его… так? иначе как объяснить яростную, почти животную готовность? это не предложение — это атака. попытка стереть одно насилие другим. перекрыть боль — болью, унижение — унижением. мысль о том, что они могли изнасиловать ки хуна, впивается в сознание острой иглой. полицейский хван ин хо впервые чувствует, как готов преступить закон: не оставить от них ни единой живой клетки. — что они вам сделали? я могу помочь. провожу домой. заведу протокол, — ин хо захлёбывается словами. — давайте поедем в участок. вместе. — не-а. — почти мурлыкает ки хун, выжимая максимум из своего осипшего голоса. — ко мне домой. я перевяжу раны. — детектив. — ки хун поднимает на него потемневший, плывущий взгляд. — неужели я вам не нравлюсь? от прямого вопроса ин хо забывает дышать. думает о том, как приведёт его в свою убогую квартиру. о том, как перевяжет раны — их точно нужно обработать. а бровь, наверное, придётся зашивать. о том, как будет защитником. опорой. точно не о— дыхании, застрявшем между его ног. пальцах, сжимающих ремень на форменных брюках. глазах, плывущих и тёмных. прожигающих снизу вверх — и заглатывающих целиком. — так что, не нравлюсь? — цепляется ки хун за ин хо в агонической лихорадке. ин хо — делает шаг назад. ки хун — ползёт на шаг вперед. не отпускает. не отстаёт ни на миллиметр. тянется к нему, как к баллону с кислородом. — хоть капельку? ки хун смеётся — нервно и надломанно. раз не нравится, то детектив может и избить его. это даже приятно: самому выбирать того, кто тебя уничтожит; а не попадаться кому попало под руку. пусть ин хо сорвется на нём — хоть какая-то ласка. новые синяки будут лучше; перекроют старые. ещё шаг — и ин хо врезается спиной в бампер чьей-то машины; даже не видит, что это собственная «дэу». отступать некуда. — ки хун, — его голос срывается, становится низким и хриплым. он касается оголённых плечей ки хуна: чтобы отодвинуть, создать хоть какую-то дистанцию. — одумайтесь. вы не в себе. — а какая разница? — ки хун издает звук между смехом и рыданием. он снова тянется к нему, но теперь его движения слабы, беспомощны. — сделай хоть что-нибудь, детектив. ки хун не встает с колен; придвигается ближе и вжимает ин хо в капот. у хорошенького детектива красивая форма — и вся жизнь впереди. он забудет этот липкий перепихон в гараже через пару лет; а для ки хуна это — последнее яркое пятно. вспышка перед темнотой. чёрт возьми. жить всё-таки хочется: хотя бы сейчас. хотя бы — ради этого. ради — красивого детектива, дрожащего под ним. — дайте мне вам помочь, — ин хо наклоняется над ки хуном; позволяет себе чуть больше, чем можно — касается его лица ладонями и поднимает на себя. вместо ответа — ки хун усмехается и ведёт языком по своим губам. подцепляет пальцами галстук ин хо и перекручивает вокруг кулака. — ин хо, милый. замолчи. ки хун дёргает его на себя резко, почти грубо. сгинает ин хо пополам — и втягивает в поцелуй. глубокий и обречённый; с солёным вкусом крови на губах. правильный мальчик застывает — и ки хун делает всё за двоих. он всасывает его верхнюю губу, втягивает в себя мелкими судорогами. толкается в приоткрытый, неподвижный рот. он хватает ин хо с особым голодом: скользит по гладкой эмали зубов. лижет шершавую внутренность щеки. упирается языком в свод нёба. впихивается глубоко в сторону горла — впихивается дурацким, беспомощным отчаянием. ки хун вылизывает его испуганную дрожь; и ин хо — невольно — поддаётся. подставляет себя, шире открывая рот. он не знает, что делать: поэтому просто рвано дышит в ки хуна. его вдохи становятся частью поцелуя — влажные, прерывистые, сбитые. тело ин хо реагирует мгновенно, предательски дрожа; но разум кричит что-то нечленораздельное и паникующее. это соблазнение — или крик о помощи? он разрывает поцелуй — кладёт руки на ладони ки хуна, так и сжимающие его ремень. — не нужно, — он отводит взгляд, сдаваясь, — если сам не хочешь. пожалуйста. ки хун заходится стонущими, прерывистыми всхлипами. нужно. ему так нужно, чтобы ин хо вошёл в этот ещё дышащий труп и вытравил из него весь сраный мир. хотя бы на несколько часов. — ин хо, — хрипит ки хун, утыкаясь лицом в пах. вдыхает его запах сквозь ткань штанов. — да трахни ты меня уже. ин хо ловит воздух, пытаясь что-то сказать — извиниться, остановить, образумить, что угодно. но только открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на берег и оставленная умирать. взгляд мечется по гаражу, цепляясь за любые тени и очертания. смотреть на ки хуна у своих ног — запрещается. это та граница, которую можно перейти лишь раз. он не откажет взгляду снизу вверх — и неважно, это взгляд возбуждения или отчаяния. а может, надежды. как же ин хо его хочет. этот взгляд — то, что выбивает стоны из ин хо по ночам, когда он остаётся с самим собой, желанием и рукой. но — не так же. не когда от ки хуна пахнет страхом, болью и кровью. нужно сказать «нет». ради его же блага. но — гортань отказывается издавать любые звуки, кроме всхлипов. ин хо резко зажимает себе рот. пальцы ки хуна дёргаются, срывая пуговицу со штанов. зубы цепляют молнию — резко вниз. он довольно, почти по-звериному, урчит. лижет напряженную вену через влажный хлóпок — и высвобождает член из белья. ки хун пробивается: через слои одежды; пробивается: через стыд и неловкость ин хо. чёрт. чёрт. конечно, у этого идеального полицейского — идеальный член. напряжённый, ровный, пульсирующий в такт сердцебиения. красивый. ки хун думает, как этот член будет растягивать его под собой. долбить до потери пульса. — ты и тут безупречный, детектив, — ухмыляется он. вжимается щекой в низ живота и сжимает член ладонью. рвано и дёрганно водит по нему, вверх-вниз. ин хо пробивает крупной дрожью. он столько раз представлял руку ки хуна вместо своей — но в реальности тонкие длинные пальцы оказываются ещё лучше. он закатывает глаза и выгибается навстречу движениям— ки хун обрывает всё так же внезапно, как и начал. пальцами, заляпанными машинным маслом и собственной кровью, он лезет в карман. вытаскивает смятый квадратик. зажимает между указательным и средним — демонстративно, вызывающе. точь-в-точь как сигарету — перед самой, самой долгой затяжкой. он купил его на сдачу от пива. на тот самый счастливый шанс. счастливый шанс — правда, погано воняющий собственной смертью, — наступил. ин хо замирает. мозг отказывается складывать картинку. маленький, смятый квадратик в длинных тонких пальцах ки хуна — не вписывается ни в одну версию реальности, которую он строил в своей голове. он готовился? то есть— ин хо чувствует, как из него вышибает весь воздух. это не спонтанно? это не от боли и страха? это не попытка стереть одно насилие другим? ки хун готовился? думал о них? о том, что между ними может быть? вся ярость, вся жалость, всё желание защитить — разбиваются об этот простой факт. — ...хун, — еле выдыхает он из себя. взгляд медленно поднимается от презерватива к лицу ки хуна. в глазах — не вызов, а надежда. дурацкая надежда на чудо, которая заставляет покупать лотерейный билет на последние деньги, — зная, что ты никогда не выиграешь. кажется, сегодня ин хо выиграл. — ну наконец-то, детектив, а то все «сон» да «сон», — довольно мурлычет ки хун внизу, — у меня вообще-то имя есть. весь его стройный мир, где он — полицейский, а ки хун — жертва, которую нужно защитить, трещит по швам и обрушивается на грязный бетонный пол. ин хо мягко, аккуратно, будто ожидая разрешения, запускает ладонь в волосы ки хуна — нежно проходит по ним и оставляет так руку. ки хун не отрывает мутный взгляд от дрожащих зрачков ин хо — и вскрывает упаковку зубами. резко и с хрустом фольги. с хлюпающим от слюны звуком вытягивает резиновое кольцо. ин хо тихо, бесконтрольно стонет и пытается найти опору в плече ки хуна. разум отключается. он не ожидал такого. даже в своих фантазиях не заходил так далеко. — ты же мне не снишься, правда? — ин хо судорожно проводит по шее и плечу ки хуна. настоящий. это реальность. звук рвущейся упаковки кажется громче выстрела. он боится пошевелиться — и отпустить ки хуна. отпустишь — и эта реальность исчезнет. ки хун губами — мягкими, шершавыми от дешёвых сигарет — обхватывает скользкое кольцо презерватива. плотный ободок врезается в контур губ; растягивает рот неестественно широко. он втягивает резину в себя — делает вдох, будто готовится надуть жвачку. слепым, инстинктивным движением ки хун ищет ртом головку. косит к переносице глаза. он тыкается в ин хо, беспомощно и красиво — прежде чем наконец насадиться на него ртом. ки хун помогает себе языком и прижимает латекс к горячей коже. движения сосредоточенные — лёгкие, мягко-целующие. в первый раз не получается. мокрая резина соскальзывает. второй. он не злится. он настойчиво возвращает губы, накатывается волной. с каждой попыткой — справляется лучше. наконец, презерватив — перемазанный его слюной и естественной смазкой ин хо, — натягивается на головку. ин хо скулит под его настойчивым языком. ощущение — двойное, шокирующее. рот — обжигающий и тесный. латекс — прохладный и скользкий. ки хун проталкивается вперед, плавными движениями насаживаясь глубже. втягивает в себя щёки: вакуум сжимает презерватив на горящем теле плотнее. резина на вкус — ну… как резина. но когда она стягивает член ин хо, а губы соскальзывают на оголённый ствол — это самое вкусное, что было у него во рту. его последний ужин в камере смертника. ин хо кусает губу до крови: ему стыдно пошло стонать перед ки хуном. и — закатывает глаза; так сильно, что зрачки почти не видно за веками. резина в тёплых губах обтягивает его — плотно, сантиметр за сантиметром. каждая вена, каждый нерв покрываются упругой, сжимающей плёнкой. он не чувствует тепло и влажность ки хуна напрямую — только призрачное эхо через прохладный, скользкий латекс. почти, но не совсем. это сводит с ума. сквозь презерватив продавливается шершавый кончик языка. ки хун не лижет; он — смазывает. проводит снизу вверх твёрдым движением, разглаживая складки. с каждой волной — легкий, мурлыкающий звук одобрения. чем сильнее ки хун разворачивает резину — тем глубже берёт в рот. напряженный член прокатывает по нёбу. он отрывается, хватаясь за вдох, — и снова насаживается. выдавливает из презерватива последние пузырьки воздуха. у самого основания ки хун замирает. ненадолго задерживает губы — обхватив член плотным, горячим кольцом. посылает очередную волну удовольствия по телу ин хо — спазмирующим, тягучим импульсом. ки хун обволакивает член ин хо низким мурлыканьем. довольный — будто мастер, гордый своей работой. финальное движение губ, чтобы проверить плотность насадки — и окончательно выпустить член изо рта. ки хун оставляет на презервативе пузырьки слюны; тянет от него рот блестящей мокрой нитью. — готово, — выдыхает ки хун прямо на влажную, горящую кожу лобка ин хо. — теперь ты полностью мой. — спасибо, — неловко отвечает ин хо, так и не смотря вниз. — я ещё хотел сказать— он сгинается в вежливом поклоне. зажмуривает глаза. лучше сказать как есть, чем разочаровать. — это мой первый раз. если я что-то сделаю не так — прошу прощения. ин хо так и не разжимает глаза — но слышит, как ки хун смеётся. ки хун захлёбывается хрипло, звонко, почти истерично — щурясь и широко открывая рот. на этот раз — не от отчаяния. на этот раз — в приступе чистой, откровенной радости. — с мужиком или по жизни, детектив? ин хо вместо ответа отводит взгляд в сторону. смех ки хуна становится гуще — превращается в довольное, кошачье мурчание. это — не насмешка. просто ему — хорошо. хорошо рядом с ним. смех окутывает изнутри теплом и выталкивает весь страх. оставляет только идеального полицейского с идеально неуместными манерами. — подожди, ты серьезно? — ки хун вытирает основанием ладони выступившую от смеха слёзку. в его глазах — дикое веселье, смешанное с изумлением. — господи, детектив. да ты же чёртов джекпот. он смотрит на ин хо снизу вверх. его ухмылка — искренне-нежная, несмотря на разбитую губу. — то есть... я первый, да? — он качает головой, будто не веря своей удаче. жмётся щекой к бедру ин хо через жёсткую ткань штанов. — охереть. так официально ки хуна еще не трахали… чёрт. вот бы и не трахали вообще. вот бы это был и его первый раз, вот так — сжимаясь под ин хо; чтобы узнать вместе — что такое секс. — не волнуйся, ин хо, — голос тянется низко и пряно. — милый. ки хун замолкает, пережёвывая это слово. как же вкусно. — я уверен, ты из меня все остатки сознания вытрахаешь. а мне это сейчас ой как нужно. в его словах — сокрушительная нежность, от которой у ин хо перехватывает дыхание, а по спине бегут мурашки. — дай мне пять минут, ладно, милый? — ки хун поднимается с колен и— медленно отвязывает рукава заляпанной куртки с талии. шершавая грубая ткань падает на бетонный пол. движения ки хуна — плавные, хоть и отдающие полупьяной усталостью. он заводит руки за голову, выгибает спину в дуге. тянет тонкую майку, пропитанную по́том и грязью, вверх, через голову — одним ленивым движением. обнажает живот и еле заметную тёмную линию волос, уходящую под джинсы. на боку уже проступает сине-багровый след синяка. ки хун расстёгивает пряжку на ремне. кнопку и молнию — на потёртых джинсах. сдвигает штаны и бельё одним движением вниз и переступает из них. ткань путается у ног, он спотыкается, слегка пошатываясь — и поправляет волосы, делая вид, что так и задумано. волосы — мокрые от пота. рассечённая бровь снова кровит. ин хо не может отвести взгляд. какой же он… хрупкий. побитый. и при этом — невероятно красивый. — давай, милый детектив. не всё же мне одному делать. ки хун обходит его — и садится задницей на холодный капот «дэу». откидывается назад, опираясь на локти. вытягивается, как довольный кот. ин хо смотрит на него потемневшими глазами. — давайте поедем в участок. — да ёб твою мать, ин хо! — ки хун сводит брови и недовольно бьёт кулаком по капоту. потом вспоминает, чья это машина, и приглаживает место удара. — почему теперь?! — потому что я не ручаюсь, что не оставлю новых следов. ин хо придавливает ки хуна к холодному капоту и вгрызается ему в основание шеи. всасывает, зализывает — и снова кусает. не останавливается, пока кожа не краснеет так, что становится ясно: здесь будет огромный засос. ки хун стонет, почти кричит под его горячим языком. но внезапно — хватает ин хо за волосы, нежно-дерзко отрывает от себя. второй рукой приподнимает его подборок. — обещай, что потом сходим в какое-нибудь там кафе, — он топит ин хо в своей растянутой улыбке. бормочет нелепо-мечтательно. — ну такое… с чистыми скатертями и выебонами. звучит как шутка: но ки хун совершенно серьёзен. будто впервые забывает, что строить планы на будущее — дохлый номер. как и скоро — дохлый он сам. — у меня скоро зарплата, — ин хо целует ки хуна в уголок губ — аккуратно, нежно, — пойдём, куда захочешь. — купишь мне пирожное с дурацкой розочкой. а потом… потом затащу тебя в туалет и отсосу так, что ты забудешь, как тебя зовут. в голосе срывается отчаянная нотка. а в глазах — на секунду — мелькает та самая жалкая, детская надежда. — обещаешь? — обещаю, — ин хо целует и прикусывает каждый сантиметр кожи ки хуна, словно боится, что это иллюзия, что тот рассыпется в любую секунду. — любое пирожное, любой стейк, какой захочешь. всё, что захочешь. мир сужается до гаража, скрипа старого капота (который почему-то кажется знакомым), до тела ки хуна под ним — хрупкого, раненого. цепляющегося за него, как за последнюю соломинку. ключицы. грудь. рёбра. живот. дорожка волос. на вкус и запах — совсем новое и одновременно такое родное и знакомое. — нужна смазка, — ин хо нерешительно замирает, — у тебя есть..? почему-то — ин хо хочется, чтобы ки хун ответил «нет». почему-то — хочется, чтобы ки хун ни с кем не трахался. хотя бы — в этом гараже. ни с кем — кроме него. ки хун привстаёт на капоте, опираясь на локти. глаза лихорадочно блестят. — я что, недостаточно облизал, детектив? ему весело; лучше соврать, чем остановиться сейчас: — слюны хватит. давай. и — тянет ин хо к себе за шею. сначала — ведёт по контуру губ шершавым кончиком языка. потом — толкается внутрь, в тёплый, дрожащий рот. ин хо не закрывает глаза. смотрит. его зрачки — чёрные, расширенные — пытаются проглотить такие же чёрные, расширенные зрачки ки хуна. они выедают друг друга — не только голодными ртами; но и — дрожащими взглядами. мутнеющими. глаза — в глаза. на этот раз — ин хо смелее. быстро учится — закусывает губы ки хуна. толкает навстречу язык. всасывает в себя капли его тёплой слюны. такой старательный — но теперь не на своей важной-преважной работе. теперь — в его мокром рту. он опирается ногой на капот машины и медленно входит. преодолевает сопротивление мышц — наблюдает, как ки хун шипит. кажется, слюны всё-таки недостаточно. ин хо замирает. напрягается. боится шевелиться дальше. боится поранить. — мне убрать? — в шепоте ин хо чувствуется вина всего мира. — я сделал больно? вместо ответа ки хун ухмыляется. он обхватывает ремень ин хо обеими руками и стягивает концы в кулаки. держит ин хо в кожаных вожжах и резко толкается на него бёдрами. — не останавливайся, милый, — хрипит он, запрокидывая голову. ин хо не может сдержать стон: когда ки хун так неожиданно и настойчиво дёргает его в себя. вдавливает глубже, чем ин хо планировал. горячее тело, через влажно-холодный латекс, обнимает его слишком тесно. ки хун кусает губы и продолжает тянуть ин хо на себя. задает ритм ремнём; каждым рывком диктует новый, более быстрый темп. в мокром презервативе член скользит проще. слушается не ин хо — а только ки хуна. а ки хун... ки хун жадно сжимает мышцы — будто хочет вынуть через себя его душу. обволакивает каждый сантиметр ин хо плотным, тесным сопротивлением. ин хо теряет последние крупицы контроля; не отрывается губами от ки хуна ни на секунду. впивается в ключицу — в сантиметре от длинной алеющей царапины. нежно зализывает багровые следы засосов — из-за раны рядом они отдают кровящим металлом. кусает шею, выбивая из ки хуна новые крики. — ты красиво стонешь, — шепчет ин хо, глядя прямо в глаза. — потому что больно! — смеётся ки хун и притягивает его за ремень крепче к себе. — синяки оставишь. а мне завтра на работу, вообще-то. где-то на краю сознания противно жжеётся мысль: а через три дня — в крематорий. отчаянием он втягивает ин хо в очередной глубокий поцелуй. пространство рвётся на части влажным, чавкающим звуком резины — тихим и неприличным. латекс натягивается, борется с телом. в удушающей завороженности ин хо смотрит, как его блестящий, одетый в прозрачную плёнку член исчезает между сжатыми ягодицами ки хуна. и это — самое развратное, что он видел в жизни. ки хун не закрывает глаза: пытается впечатать в себя каждый миллиметр ин хо. то, как он дрожит над ним — в кителе, в галстуке, в идеально белой рубашке. и сходит с ума — от того, как этот господин хороший мальчик из правильного мира, вытрахивает из него душу каждым толчком. — да, вот так… — стон ки хуна — не звук, а вывернутый наизнанку выдох. очередной толчок ремня на себя — и ин хо, подчиняясь, ложится на него. давится в его грудь. холодный, твёрдый край его полицейского жетона прижимается к сонной артерии ки хуна, прямо рядом с кровоподтеком. — господи, как же туго… как ты меня растягиваешь, милый. — извини…? — ин хо заботливо вглядывается в лицо и замедляет темп. — чёрт. извини. я не подумал. секс — это не просто про «брать», но и про «отдавать». ин хо скользит рукой между их тел и обхватывает ки хуна. член горячий и влажный, вязко течёт от одного прикосновения. ритм руки сбивается с самого начала — то слишком резко, то почти останавливается. ин хо не знает, с какой силой давить. не знает, как вести кулак. его движения — вопросительные знаки, выведенные на коже. он смотрит на лицо ки хуна, пытаясь прочесть в нём подсказку. — быстро учишься, детектив, — ки хун закатывает глаза от наслаждения. пальцы ин хо дрожат, но учатся. учатся по сигналам: по короткому вдоху, когда он проводит большим пальцем по головке. по судорожному спазму мышц живота, когда он чуть сильнее сжимает кулак. под его ладонью тело ки хуна отзывается — кожа становится скользкой от текущего предэякулята. жилка на стволе пульсирует частым, прерывистым ритмом. — какой же ты красивый, — выдыхает он, не отрывая взгляда от лица ки хуна. — как же мне повезло. ки хун смеется — более горько, чем хочется. — а ты романтик, ин хо, — он довольно щурится, пробивая слова через всхлипы. — пока меня трахаешь, можешь ещё рассказать, какие у меня красивые глаза. — глаза… — начинает ин хо, а потом понимает — и впервые за вечер смеётся. почти по-детски целует ки хуна в краешек губ. — ну у тебя и шутки, сон ки хун. ин хо плывёт, тонет, захлёбывается в двойном чувстве — своего члена внутри и своей руки снаружи. мир сужается до глухих шлепков их кожи, рваного дыхания ки хуна и влажного, неприличного скрипа резины. хочется раствориться в его теле: стать с ки хуном одним целым. стимуляция с обеих сторон разрывает ки хуна. его пальцы судорожно накручивают ремень — и он втягивает ин хо в себя до упора, до боли, до самой глубины. оргазм накрывает не волнами — а серией гулких ударов по всему телу. ки хун не чувствует ничего, кроме расползающегося жара — от живота к онемевшим пальцам и обратно. слюна течёт изо рта — но он не может её сглотнуть. густые, тёплые струи спермы выплёскиваются на грудь ин хо. пачкают белую рубашку. растекаются по темной ткани кителя. ноги бьют в конвульсиях по его штанам — беспорядочно, бессмысленно, как подкошенные током. и самое невыносимое — в судорогах оргазма его внутренние мышцы, не слушаясь, конвульсивно сжимаются вокруг члена ин хо. выжимают его ритмичными, жадными спазмами. — ты чудо, — собственный голос кажется ин хо чужим — сорван от перегрузки. он прижимается губами к виску ки хуна. всё тело ин хо бьёт мелкая дрожь. это слишком. слишком много. ещё пара толчков, и пульсирующие выбросы наполняют латекс горячим, вязким шоком. ин хо судорожно выгибается, открывает рот. как же это не похоже на обычную мастурбацию. это его настоящий первый раз — и чувств слишком много. они переполняют его, сбивают с ног — буквально. он трясётся, судорожно цепляется за ки хуна, наваливается на него всем телом. щурится, пытаясь удержаться в этом мире. слышит, как бьется собственное сердце где-то в ушах — и, кажется, не слышит собственный громкий стон. только ощущает вибрацию где-то глубоко в горле. он чувствует, как ки хун под ним тоже дрожит. он — приятно-липкий и тёплый — становится единственным якорем. чем-то, за что — за кого — можно держаться, когда никакой опоры нет, а мир вокруг превращается в размытое пятно. он лежит, прижимаясь к тому, кто только что разобрал его по винтикам и собрал заново. пока есть только это: хриплое, тяжелое дыхание ки хуна и холод капота. — тихо, всё хорошо. ты молодец, ин хо. — ки хун ведёт ему руками по мокрым от пота волосам. убирает со лба прилипшую чёлку: так он кажется ему другим — собранным, серьёзным, каким-то недостижимо важным. не тем растерянным мальчиком — который боится даже посмотреть на него. и от этого открытого лба, от этого внезапно обнажившегося взгляда, сердце ки хуна сжимается долбящей судорогой. член ин хо все еще внутри — и ки хун чувствует тяжелое, горячее растяжение. сперма — сжатая в презервативе, — давит в стенки. заполняет его изнутри оргазмом ин хо. ки хун легонько сжимает и разжимает мышцы, стараясь почувствовать латексное натянутое тепло в себе. оно жидко отзывается, переливаясь внутри. внезапная искра щёлкает в его голове. ки хун мягко, но настойчиво упирает ладони в плечи ин хо. — дай мне, — шепчет он слабым, вытраханным голосом. он слабее ин хо: не может толкнуть и перекатить под себя. но он давит — дрожащими, но решительными руками. а ин хо — загипнотизированный им, — позволяет опрокинуть себя на спину. ин хо оказывается на холодном капоте, с разметавшимся галстуком и расстёгнутой рубашкой. его член, мягкий, но все ещё теплый, остаётся внутри. а ки хун сидит на нём — вызывающе расставив колени по бокам от бёдер. — потянешь дальше, детектив? у ин хо нет выбора, думает ки хун. он должен тянуть. потому что скоро — тянуть будет нечего; или — некого. он не может остановить себя: хочется все три дня провести рядом с ин хо. голодно вытрахать из него семьдесят два часа. но — вряд ли правильный полицейский уйдёт с работы, чтобы поебать его напоследок. придётся что-то ему объяснять: но говорить и подвергать опасности ин хо он не хочет. он не хочет, чтобы он запомнил его… жалким. таким, как запомнят его — все остальные. он не будет втягивать его во всё это. будет втягивать — только в себя. — можно? — вырывается у ин хо наивный вопрос. ки хун замирает, а потом устало смеётся. в глазах — бесконечная нежность. — ты ещё спрашиваешь? — голос ки хуна хриплый от стонов и поцелуев. — день у меня сегодня не очень, детектив. вытрахай из меня всё. он медленно проводит ладонями по груди ин хо, смазывая капли пота и сперму. — да и вообще, мне кажется, мы уже прошли ту стадию, когда нужно спрашивать разрешения. ин хо поджимает губы и неловко кивает — а его тело отзывается на тепло и тесноту. член снова напрягается, наполняется кровью — туго и болезненно. он хочет ещё — хочет снова потерять себя в этом гуле в ушах и вспышках за закрытыми веками, но не верит, что это возможно. — вот так, — выдыхает ки хун, опираясь руками о капот по бокам от головы ин хо. он смотрит на него сверху вниз. — теперь я наверху. и я тебя никуда не отпущу, понял? пока не решу, что с тебя хватит. член ин хо внутри него отвечает толчком, заставляя обоих выдохнуть. латексный презерватив всё ещё на месте, наполненный, скользкий. это странное, двойное ощущение — быть отделенным тонкой пленкой, но чувствовать каждое движение, каждое сжатие мышц. и — опираясь на колени — ки хун начинает подниматься. с дразнящей, невыносимой неспешностью. его бёдра отрываются от бёдер ин хо — и он начинает скользить по его члену вверх. когда член вытягивается из ки хуна — ин хо видит сюрреалистично-развратную картину. его собственный, влажный член — измазанный спермой, — выходит из ки хуна. презерватив — нет. ки хун сжимает мышцы, не давая презервативу выскальзывать за ним. он хитро ухмыляется и ловит реакцию ин хо: ради которой он тут так старается. довольно слизывает глазами его новые судороги; его — расширенные шоком и возбуждением — глаза. — нравится? — вместо планируемой пошлой дерзости из голоса выбивается… наивная надежда? и пусть. ки хун не узнает себя. да, он уже трахался: но никогда не так жадно. не выдалбливая из себя душу — и не пытаясь казаться партнеру порнозвездой. шлюхой с дешёвыми трюками за пару тысяч вон сверху. но для ин хо — хочется стараться. придумать всё, на что только окажется способным его выебанное, помутневшее сознание. несколько сантиметров выше — и ки хун замирает на самой верхней точке члена; сжимает собой головку. ин хо стонет под ним — тихо и сдавленно. выгибает грудь дугой, навстречу ему. царапает ногтями металл капота. кажется, полиции южной кореи придется теперь раскошелиться не только на ремонт — но и на покраску старушки «дэу». ки хун не сдерживает смешок. — готов, милый? — спрашивает он, закусывая нижнюю губу в улыбке. а потом — расслабляет мышцы. с громким, хлюпающим звуком наполненный презерватив выскальзывает из него. падает на живот ин хо — мягким, влажным шлепком; тёплый и тяжелый. сперма разливается; забрызгивает их обоих. течёт по внутренней поверхности бёдер ки хуна. ударяет в пах ин хо, заливает кожу у основания члена. стекает по промежности. оставляет крупные капли и белые потёки на шерстяных штанах. ки хун не сдерживается: ведёт ладонью по горящему животу ин хо. размазывает по нему липкую жидкость. подносит руку ко рту и жадно, не отрывая взгляда, облизывает пальцы один за другим. — больше никакой резины, — выдыхает ки хун; его глаза становятся дикими. — только ты, я и твой член во мне. выдолбишь меня ещё разок, договорились? он не может сказать вслух: прости, хван ин хо, на второй презерватив не хватило денег. так будет даже лучше — чувствовать каждый миллиметр его тепла, а не холодную резину. остаётся только надеяться, что без защиты ин хо не станет брезговать им. — где ты такому научился? — голос ин хо срывается в хриплый шёпот. вопрос вырывается сам собой. он смотрит снизу вверх на ки хуна, на его откинутую голову, на полуоткрытый рот, из которого вырываются прерывистые стоны. и хочется думать, что — нигде. нигде не учился. и ни у кого. что это — только для него и только его. ки хун замирает на секунду. он понимает. понимает этот ревнивый подтекст. — не бойся. импровизирую. — выдыхает он. пальцы сжимаются на груди ин хо, оставляя лёгкие царапины. — только для тебя. думал, что сделать, чтобы ты охуел. или забыл как дышать. получилось? ки хун снова опускается на него, уже без презерватива. тепло и влажность тела обволакивают ин хо новой — шоковой — волной. резины нет; ничто больше не отнимает у него упругие мышцы. пульсирующие мелкими толчками стенки. ин хо впитывает в себя эту новую, оголённую дрожь. он не знал, что сможет почувствовать ещё больше. ещё — острее. ин хо выдыхает — глухой, сдавленный звук, будто его душат собственными лёгкими, — и входит глубже. ки хун вышибает из него последние остатки самоконтроля. ин хо сжимает руки на его бёдрах — впивается в кожу, не позволяет отдалиться. — господин детектив, а вы, оказывается, собственник. ки хун смеется — низким, звериным урчанием, — и задаёт ритм. медленный. покачивающий. будто проверяет, выдержит ли его тело еще один удар. каждое движение — это двойная пульсация. сначала — резкий гул в синяках и рёбрах. потом — тёплая волна, вымывающая боль из костей. он закидывает голову, обнажая горло. ин хо впивается в него, чувствует под языком частый, безумный пульс. шершавые от работы ладони ки хуна скользят по его груди. задевают пальцами соски, и ин хо скулит — обжигает стоном его губы. руки ки хуна скользят ниже, проглаживают бока. ныряют под расстегнутый китель. ин хо полностью во власти этого ритма: мир сужается до точки. он пытается сдержать стоны, прикусывая губу, но они вырываются наружу — тихие, прерывистые, вторящие ритму. — ты крепко держишь, — хрипло шепчет он. ин хо чувствует только — каждый толчок, каждый выдох, каждый звук, вырванный из его собственного горла. щёлк. лязг — громкий и неприличный. откровенно пошлый. ощущение холодного металла на запястье пронзает тело ин хо разрядом. он инстинктивно дёргает рукой — и распахивает глаза. ки хун над ним — самодовольный и хитрый. кутается самой широкой улыбкой. обнажает зубы от удовольствия. — и вот так вы обычно проводите задержания? он нависает — и демонстративно держит правую руку ин хо в его же собственных наручниках. в тех самых наручниках, что он ловко вытащил из полицейского кителя, — пока выбивал из ин хо последние искры сознания. ки хун сжимает в кулаке второе кольцо наручиков и резко тянет ин хо на себя — заставляя вытянуться навстречу. выгнуть спину, приподнявшись на локте. ин хо давится вздохом: связки напрягаются, сухожилия звенят от натяжения. — ки хун, — строгий голос ин хо. щёлк. — да-да, это я, — ки хун проводит ладонью по сцепленным запястьям — медленно, почти ласково — и надавливает вверх. — отпусти, — это слабая попытка поспорить: ин хо закидывает руки за голову. лопатки ударяются о холодный капот. — лежи смирно, детектив, — мурлычет ки хун. — твое дело — лежать и радовать меня стонами. он окидывает свою работу взглядом — и продолжает двигаться. плавно. тягуче. замедляя бёдра до едва заметной, томной качки. ин хо инстинктивно хочет подхватить его; вогнать в себе быстрее, резче, грубее. но наручники звякают — грубо и коротко, напоминая о лимите свободы. лёгкая фрустрация пульсирует внизу живота — превращаясь в ещё более густое возбуждение. он чувствует, как мышцы ки хуна сжимаются вокруг него — волной, вышибающей сознание. беспомощность. потеря контроля. отданность в руки другого. всё это — пьянит сильнее любого алкоголя. он отвечает на каждое движение ки хуна неконтролируемой дрожью. когда ки хун замедляется, покачивая бёдрами, ин хо издает нетерпеливый, почти умоляющий звук. сглатывает вязкую, тяжёлую слюну. он больше не чувствует себя человеком; он — очередной инструмент в руках ки хуна. вещь для его удовольствия. созданный только для того, чтобы подставлять под него свой член. и — он согласен. безоговорочно. украв всю инициативу, ки хун довольно играет с ним. описывает бёдрами круги — от чего член ин хо сильнее дрожит; вытягивается и сжимается внутри него. ки хун запрокидывает голову и медленно, почти мучительно прогибается. ин хо мелко дрожит, не отрывая взгляд — от того, как тело ки хуна растягивается, насаживаясь на него. ки хун опускает и поднимает себя, замедляя темп до невозможного. каждый прогиб — десять секунд чистого, тягучего удовольствия. время будто замирает и вязко стекает по коже, перемешиваясь с по́том и спермой. ин хо хочет больше. хочется сойти с ума от скорости — и потерять сознание. но ки хун и не думает прекращать его дразнить. внезапно он приподнимается почти полностью: лишая ин хо глубины и тепла. замирает над ним с хитрой ухмылкой. ин хо бессильно дёргается и пытается вернуть его — но не может. — нравится? а попроси ещё. тело ин хо напрягается до предела. это — доверие. доверие, которое он, кажется, не умел давать — до этого момента. — ещё, — он не смотрит на ки хуна; только — на потолок мастерской. — пожалуйста. ещё. стыд, перемешанный с восторгом. жгучая нежность к тому, кто сейчас разбирает его по частям. он тонет в ки хуне, в его запахе — металл, табак, пот, кровь. он хочет запомнить каждую секунду, каждый вздох. — умница, — кусает губы ки хун и— резко, одним движением, насаживается вниз до самого основания. ягодицы с силой шлёпают об его бёдра. медленный, выматывающий ритм сменяется дикой, маятниковой тряской. ин хо уже не стонет — он буквально кричит от переизбытка чувств. ки хун вскакивает на коленях и резко падает на ин хо. дёрганно прыгает на его напряжённом члене. вырывает из себя до неприличия громкий звук — когда только белая, влажная полоска глаз остается видимой. металл капота стонет под его коленями — вторит глухим, влажным шлепкам их тел. — господи. ты такой красивый, когда не можешь пошевелиться, — выдыхает ки хун. в этом выдохе — нежность, триумф и отчаяние. — весь мой. — твой, — соглашается ин хо. и — выгибает бёдра, сгибает колени, упираясь ступнями в скользкий капот. он чувствует себя вещью ки хуна. а вещи нужны, чтобы приносить удовольствие. теперь он сам долбится внутрь, резко, яростно, снизу вверх. ки хун орет — не от удовольствия, а от удивления. боль смешивается с восторгом и неожиданностью. — ты что творишь! — ки хун не выдерживает такого темпа. руки инстинктивно ищут опору. он нагибается к ин хо, почти падая на него — чтобы не слететь, хватается за его плечи. и в этот миг ин хо перебрасывает руки в наручниках ки хуну через голову. металлическая цепь ложится ему на затылок, а сцепленные запястья ин хо обхватывают его шею. не сдавливание — а нежное объятие. ин хо продолжает наращивать темп. дышит — рвано, горячо, влажно — прямо в ухо ки хуну. наручники холодно звенят при каждом движении. он смотрит снизу вверх на запрокинутое лицо ки хуна. на его приоткрытый рот, из которого вырываются прерывистые, задыхающиеся стоны вперемешку с потёками густой слюны. инстинкт самосохранения, глухой и далёкий, пытается пробиться. — ки хун, подожди, я сейчас... — ин хо пытается отодвинуться, ослабить глубину, создать хоть какую-то дистанцию. — не могу больше... его бёдра судорожно дёргаются, пытаясь замедлить финал. — давай внутрь. и — ки хун насаживается до упора, одним резким движением. ин хо сдавленно стонет и выгибается в судороге. бёдра — подрагивают, и он выплёскивает внутрь ки хуна сперму. руки в наручниках — все так же обнимают шею ки хуна, держась за него как за единственную опору. сознание — уплывает. он падает на капот, полностью разбитый. приятный туман заполняет сознание. ему всё равно, что они лежат на холодной машине — которая, видимо, теперь вся в вмятинах. не повезло её владельцу. главное — мягкое тепло, жмущееся к нему. и — тихий голос в ухо: — ин хо, милый… а ключи от наручников где?

***

ловить преступников — просто. гораздо сложнее — понять, что не все долги отдаются деньгами. подъёмные ворота мастерской отзываются привычным лязгом. воздух внутри пропитан запахами машинного масла, бензина и металла — запах спермы уже исчез, почти с сожалением отмечает ин хо. а где…? он щурится, пытаясь выцепить знакомый силуэт. может, под машиной? или ушёл на обед? — а, детектив! за машиной? — приветствует его пожилой механик. кивает в сторону сияющей «дэу». — всё готово, сон до ночи с ней возился, похоже. ин хо не сдерживает улыбку — до ночи он возился не с «дэу». хотя — выглядит она и правда отлично. даже капот отполирован. — спасибо. а где сон? — интересуется он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. босс на секунду замирает, затем швыряет тряпку в ведро с инструментами. звук эхом раздается по гаражу. — не вышел. — он хмыкает, достает из кармана пачку сигарет. — и не позвонил даже, не предупредил. на телефон не отвечает. он вам должен что-то? ин хо чувствует, как по спине бежит холодок. — я осмотрюсь у вас немного, вы не против? механик понятия не имеет, сколько сил ин хо вкладывает, чтобы голос предательски не задрожал. его здесь нет. никто из команды его не видел. и всем им он что-то должен. чёрт — ин хо даже адрес его не знает. в углу он замечает знакомую ткань. та самая куртка, которую ки хун обычно носит подвязанной на поясе. пальцы сами лезут в карман куртки. и — натыкаются на жёсткий прямоугольник визитки. простая коричневая бумага. ни имени, ни телефона. только три символа, отпечатанные ровным шрифтом.

◯△▢

тик-так, детектив.