Поймать огонь

«Темная у тебя душа, — часто говорил Манвэ тем снисходительно-опекающим тоном, который особенно его раздражал. — Тревоги твои темные. Вижу, что ты их прячешь, носишь в себе, как клад. Разве твой брат недостоин войти в это древнее хранилище? Откройся мне, впусти свет внутрь. Легче станет, обещаю». Возможно, Мелькор бы давно открылся, если бы не эти речи. Они окончательно убеждали валу, что брат никогда не поймет его мысли, вздумай он вдруг поделиться ими. Потому что среди Изначальной Тьмы что угодно казалось темным — и он ненавидел ее за это. Другие валар быстро смирились, а может, и вовсе не восставали против решения Эру держать их здесь. В мраке, где не было ничего, кроме редчайших проблесков песен. Манвэ уверял их, что так будет не всегда. Что Эру даст им создать свой дом, чудесный и полный жизни. «Ага, даст он, как же, — угрюмо посмеивался про себя Мелькор. — Так и сгниете в сплошной пустоте». Сам он сгнивать никак не планировал. Он был единственным из валар, кто раз за разом пытался найти свет во тьме. Мелькор точно знал, что свет его ждет. Он чувствовал притяжение пламени, из которого был сотворен. Как любое существо тянется к родному, так он с поразительным упрямством гнался за тайным огнем. Но его дух напрасно метался по черным пустошам Изначальной Тьмы, блуждал там, где не было времени и пространства, чтобы обнаруживать себя замершим на одном месте — все в той же темноте, ни с чем. Заветный огонь ускользал от него, то ли по собственной прихоти, то ли по мерзкому замыслу Эру. Очередную вылазку, — в которой Мелькор уже ни на что не надеялся, просто из принципа отказывался сдаваться, — внезапно прервало послание брата. Голос Манвэ свежим ветром пронесся сквозь его сумрачные думы и рассек их, как звонкое острие меча. «Вернись к нам, — звал брат. — Пока мы не начали без тебя то, о чем ты мечтал и во что не решался поверить». Как бы Мелькору ни было горько снова признавать поражение, он с нетерпением устремился туда, где собрались валар. У них еще не было осязаемых тел, чтобы становиться рядом, но он ощутил концентрацию силы, какой в чертогах Эру прежде не бывало. Они пели стройным хором песню необыкновенной красоты. Казалось, что в ней слились воедино все мыслимые оттенки звучания, и она была настолько торжествующей, насколько и печальной, настолько оглушительной, насколько и бережной. Ноты сплетались в таком идеальном порядке, что их неестественная безупречность злила. — Что это за мелодия? — тихо спросил брата Мелькор. — Ее в нас вложил сам Эру, — отозвался Манвэ. — Исполнив ее, мы построим себе дом и возвестим судьбу мира. — Каким будет этот дом? И какой судьба? — Полная картина скрыта от нас. Даже от меня, хотя мне известно больше, чем остальным. Но и того, что знаю, я не смогу тебе рассказать. Каждый все постигнет, когда придет черед. Сейчас твое дело — спеть свою тему, чтобы она влилась в общий хор. — Как петь о вещах, которые не представляешь? — фыркнул Мелькор. — Не ведая, чем они для тебя обернутся? — Слишком много вопросов, — скорбно вздохнул Манвэ. — Слишком много сомнений. Пой и гляди на наше творение. И Мелькор запел, но не высокую переливчатую мелодию, которую будто в насмешку над его мрачной натурой нашептывал Эру, а громкую, неудержимо яростную партию, которая была ему по сердцу. Песня и впрямь облачалась в форму, вращалась перед ними сферой, сперва совсем крошечной, но постепенно растущей. Ее свет рассеивал мглу вокруг, а в центре жарко пылал огонь, алое неукротимое пламя. — Это он, — пробормотал пораженный Мелькор. — Тот тайный огонь, который я искал. — Ты шел по ложному следу, — вновь обратился к нему Манвэ. — И понял бы это раньше, если бы слушал меня внимательнее. Тайный огонь исходит от Эру. Никто другой не вправе владеть или распоряжаться им. — Он будет моим, — процедил Мелькор. — Ты ведь сказал, что пением можно вершить судьбу. Я сложу собственную мелодию и в ней заявлю свое право на мир, в котором зажегся этот огонь. Он ожидал, что Манвэ на него рассердится. Но брат рассмеялся, коротко и невесело. — Не пытайся поймать огонь, над которым ты не властен. Тяга к нему будет мучить тебя, и в вечном желании им обладать ты потеряешь покой. А он обожжет тебя до костей и все равно вырвется на свободу, и ты останешься один среди пепла. — Опять подражаешь болтовне Намо? — хмыкнул Мелькор, слегка присмирев. — Может быть, — согласился Манвэ. — Или я просто хорошо тебя знаю. *** Странно это — иметь тело. Иногда Мелькор завидовал детям Илуватара: они сразу рождались с телами и не сталкивались с иной жизнью. Он же, привыкший быть духом и мыслью, потратил немало десятилетий, чтобы принять ласку ветра на коже, обилие вкусов и ароматов, шелест в ушах, ослепительное сияние. Он мог еще долго исследовать плоть, в которую теперь оделся, но не меньше секретов таилось вокруг, на просторах молодой Арды. Эта земля походила на песню, которая ее и породила. Бесспорно приятная, но стерильно чистая, прилизанная, гладкая, куда ни погляди. Валар успели потрудиться на славу. Мелькор стоял на широкой равнине, покрытой ковром живых цветов Йаванны. С ними играл пряный воздух Манвэ, а чуть поодаль на травянистый берег медленно накатывались воды океана Ульмо. Время от времени Мелькор отвлекался, чтобы опустить глаза и убедиться, что его ноги никуда не исчезли и по-прежнему высятся среди зеленых стеблей. А после он снова озирался кругом, и в его душе зрела досада. Тусклый, плоский, однообразный — вот каким был дом, построенный валар по велению Эру. Поначалу ему казалось, что так шевелятся волны травы. Но вскоре он понял, что почва внизу колышется, вторит движению морских приливов. Поле больше не было абсолютно ровным. Оно вздымалось и опадало, и постепенно на нем вырастала гряда холмов. Над ними летела далекая песня, глубокая, как земные недра, и они послушно обретали контуры в полном согласии с дивной мелодией. Мелькор прошел немного вперед и наконец увидел певца. Точно пожар разгорелся среди унылого серого пейзажа — огненный силуэт светился и озарял холмы яркими всполохами. Наверное, это был майа из свиты Ауле. Мелькор почти не обращал на них внимания, когда был поглощен прогулками в бесконечной тьме, и даже не помнил их имена. Вот кому облачение в плоть определенно пошло на пользу. Тело певца было ловким и стройным, как одно из творений Йаванны, голос мягким и благозвучным, а волосы плавно стекали на плечи реками расплавленного золота. Хотелось бы знать, как простой майа смог создать такую прелестную оболочку. Сколько Мелькор ни пытался выглядеть привлекательно, его внешность была грозной, величественной, страшной — но неизменно уродливой, будто сама красота от него бежала. А огненный майа его совершенно не замечал. Только старательно выводил свою песню, взмахивая руками в такт нотам, и земля податливо изгибалась под его длинными пальцами, словно он ее поглаживал. — Замолчи, — рявкнул Мелькор. Майа затих и обернулся. — Вала Мелькор? Ни испуга, ни презрения, с которыми обычно называли его имя. Всего лишь искры любопытства по краям теплых медовых радужек. — Тебе известно, как меня зовут. С твоей стороны будет верно представиться. — Мое имя Майрон, — склонил золотистую голову майа. Еще бы. Мелькор криво усмехнулся: можно было догадаться, едва взглянув на это маленькое чудо. — Что ты здесь делаешь, Майрон? Зачем ты поешь в полях эту песню? — Меня послал господин Ауле. Его супруга, госпожа Йаванна, засеяла землю травой и цветами. Теперь он велел мне воздвигнуть холмы, чтобы одни растения могли без препятствий стремиться к небу, другие — селиться во влажных тенистых оврагах. — Послал, велел, — передразнил его Мелькор. — Самому не тошно? Осмотрись не чужим взором, а своим собственным. Тебе вправду нравится мир, который ты видишь? Майрон окинул пустынный берег задумчиво тлеющими глазами. — Я нахожу его весьма милым. — Милым! — Мелькор сплюнул и хрипло расхохотался. — Да, пожалуй, подходящее описание. А понимаешь ли ты, что природа бывает ужасной? Жестокой и дикой, тем и прекрасной? — Не знаю, зачем ты рассказываешь мне это, — пожал плечами Майрон. — Ты не мой вала, и не тебе диктовать, какую мне создавать природу. — Кому же еще? Ауле, который отшиб себе голову молотом и скорее насладится ковкой бездушных детишек в кузнице, чем обществом плодовитой жены? Майрон хихикнул — так звенит горячая, только что вынутая из горна сталь. — Это твои слова. Слышал, что валар говорят о тебе? Они говорят, что ты проклят. Что само твое имя запретно. — Вот как? Так проще всего. Проклясть вещи, недоступные уму. Запретить все, чем нельзя управлять. Чтобы жалкие слуги вроде тебя осыпали меня оскорблениями! С искаженным от гнева лицом Мелькор рванулся к Майрону и, сам не ведая, что хочет сделать, грубо схватил майю за локоть. На миг насмешка в ясных глазах сменилась животным страхом, и едва ли какое-то зрелище могло бы порадовать валу сильнее. А потом фигура майи вспыхнула, будто костер испустил сноп искр, и его ладонь полоснуло болью. Мелькор впервые испытывал нечто подобное. Подняв руку, он обнаружил, что его бледно-серая кожа вздулась и покрылась бурыми наростами, кровоточащими и зудящими. В мыслях всплыло название: ожог. Он обжегся. Майрон, казалось, смутился не меньше. — Прости, — пробормотал майа и потянулся к нему пальцами, на кончиках которых еще мерцали затухавшие язычки. — Тебе больно? — Больно? Вала ухмыльнулся и сжал кулак. Свежая корка треснула, и на землю по запястью заструилась кровь, темнее красного, почти черная. — Конечно, мне больно, мелкий негодник. Но если надеешься напугать меня этим, то ты глубоко ошибаешься. В боли есть самая суть творения. Пока он говорил, его кровь пузырилась возле корней, обволакивала почву непроницаемой пеленой. В воздух взлетело плотное облако удушливых испарений. Окрестности огласила новая песня, исполненная ярости, отчуждения и гордыни. Холмы раскололись, как переспелые плоды дерева. Сквозь них вверх взметнулись горные пики, холодные и заснеженные. Промозглый ветер подул с севера, и океан подернулся льдом. Пенные волны навек застыли безжизненными изваяниями. Равнина, бывшая здесь прежде, пропала без следа. Теперь они стояли на вершине ледяной цепи, которая возвышалась над миром, как и вала — над майей. Тело Мелькора выросло, стало подобным скалистому утесу, и Майрон терялся в его тени. Но даже сейчас в этой тени горел огонек. Он трепетал, но не от ужаса, а от восторга. — Это красиво, — выдохнул Майрон, глядя на необъятное царство мороза, которое перед ним раскинулось. — Это очень красиво! Ты научишь меня петь так же? — Я мог бы, — кивнул Мелькор, пока не решив, польщен он такой реакцией или раздосадован. — Но я не твой вала. — Неважно, — тряхнул волосами Майрон. — Я хочу, чтобы ты взял меня с собой. *** — Он не придет, — сказала Унголиант. Она была в женском обличье, которое выбирала, если недавно ела и не успевала проголодаться. Черные косы, черные губы, черные ногти и черное платье — Унголиант идеально вписывалась в это место, была его неотъемлемой частью. Черными стеклянными глазами она следила за потоком капель, которые падали с причудливых сталактитов и скапливались в холодное стоячее озерцо. Черная слюна поблескивала на ее зубах, когда она с полубезумной улыбкой опускала в водоем руку и отравляла его своим ядом. Готмог не любил, когда она так делала. Испорченную воду не могли пить даже балроги. Поэтому он раздраженно морщился, наблюдая за паучихой. — Может быть, что-то случилось в дороге. Что-то его задержало. Давайте подождем еще немного. — Мы подождали достаточно и впустую потратили время, — перебила балрога Унголиант. — Он не придет, и ты это знаешь. Небось уже отчитался валар о нашем убежище. Я говорила, нельзя ему верить. — Мы подождем, — отчеканил Мелькор. Готмог почтительно поклонился и отступил в углубление пещеры. Унголиант недовольно оскалилась, но спорить с хозяином не посмела. Здесь, в тихом и темном чреве Арды, часы считал только мерный стук капель. Мелькор внимал ему с непонятным волнением. Еще одна капля, пять, двадцать три… Еще шестьсот капель, и он придет. «Да не придет ведь, — твердил голос разума. — Права паучиха насчет него. Струсит, предаст нас. Разве он воин?» А если не придет — ну и что с того? В Альмарене найдутся другие шпионы, преданнее и надежнее. И все равно: лучше бы он пришел. Мелькор прижался к неровному камню, приник ухом к влажным сводам пещеры. Звон капель теперь разносился все громче, будто звучал у него в голове. Он услышал тяжелую поступь одетых в доспехи армий балрогов, шипение дыма в ноздрях драконов и гул гигантской подземной крепости. И вдруг посреди столь неистовой какофонии он различил эхо шагов. Майрон скользнул в низкий туннель и пересек его быстрым бегом — на сумеречном небе зажглась дальняя звезда. Это нежное, почти невинное создание выглядело настолько чужеродным на фоне зловонных осклизлых стен и мокрой грязи под ногами, что сложно было осознать его присутствие. И все-таки Майрон был там, легко перепрыгивал через широкие расселины и чуть ли не любовно улыбался беспросветной мгле. Около озера майа остановился и повернулся к встречавшей его троице. — Приветствую, Властелин, — он склонился перед Мелькором едва ли не до пояса, и хоть этот жест ничего не значил, на валу нахлынула волна удовольствия. — Пламенный бич Арды! Ты все так же метко разишь врагов, верно? — обменялся крепким рукопожатием с Готмогом. — Твоя красота пленяет сильнее твоих сетей, госпожа, — игриво поцеловал тыльную сторону ладони Унголиант, которая брезгливо отдернула руку и принялась оттирать ее, словно от плевка. Эта церемония позабавила Мелькора, но он нарочито суровым тоном спросил: — Ты закончил? Долго еще нам ждать вестей, ради которых мы тебя призвали? Майрон снова присел в поклоне. — Вовсе нет, Властелин. Счастлив сообщить, что пора готовить атаку. Ты можешь выступить на Альмарен. И торопись, пока срок не упущен. — Если бы это было так просто, — покачал головой Мелькор. — Валар засекут нас в любой части острова. Громила Тулкас не упустит шанса достать меня в этот раз. Тонкие губы расплылись в невыносимо хитрой улыбке, и за ними мелькнули заостренные кончики клыков. — Тулкас уснул. В книгах напишут, что он задремал, утомленный трудами по устройству Арды. А я скажу: захмелел на пиру и дрыхнет. В Альмарене грандиозный праздник, и Тулкас не мог пропустить такое. Мне оставалось только почаще поднимать рядом тосты, когда он отвлекался от молодой жены. — Молодец, — похвалил Мелькор. — Но Тулкас не единственный страж валар. У них хватает зорких соглядатаев вдоль всей границы. — Не всей, — возразил Майрон. — Есть места на карте, где Иллуин и Ормал сияют особенно ярко. Там, где их лучи пересекаются, можно пройти незамеченными. — Он говорит правду, — подтвердил Готмог. — Мы уже использовали этот свет, возвращаясь сюда через Врата Ночи. Тогда мы вели войско скрыто, маленькими группами, но нам и сейчас не понадобится вся армия. Небольшого отряда достаточно, чтобы погрузить Альмарен во тьму и посеять среди валар панику. Врагов ослепит их собственный свет, в котором они видели благо и спасение. Даже мысль об этом была жутко соблазнительной, так что Мелькор раздумывал недолго. — Ты соберешь мне такой отряд. Балрог кивнул и заспешил выполнять поручение. — А ты помоги нашим славным воинам, — обратился Мелькор к паучихе. — Прикрой их своей завесой, чтобы смогли отступить без потерь после того, как разрушат светильники. Унголиант лениво сползла с камня, на котором сидела, и выпрямилась перед ними. — Я сделаю, как Властелин прикажет. Но не манишь ли ты нас в ловушку, золотце? Чем докажешь, что не валар тебя прислали, чтобы мы по твоим советам сами угодили в западню? — Твое недоверие отравляет мне сердце, госпожа, — вздохнул майа с невыразимой печалью. — Я с удовольствием бросил бы к твоим прекрасным ножкам головы дюжины защитников Альмарена, но для этого мне пришлось бы раскрыть себя раньше времени. Но обещаю, когда мы захватим остров, я не оставлю тебя без подарков. — Какая цена твоим обещаниям? — фыркнула Унголиант. — Если ты нарушишь слово и нас запрут в темнице, разве тебе будет что-нибудь угрожать? Нет, запомни вот что: только дай повод в тебе усомниться, и я вырву твои золотые волосики, раздроблю твои хрупкие белые косточки, выпью твои глазки-звездочки, съем твое хорошенькое личико. А душонку твою подвешу болтаться связанной самыми прочными из моих нитей. Она приблизилась к нему и облизнула черные губы длинным розовым языком — хищник, готовый накинуться на добычу. Он отвечал ей спокойным взглядом, на изнанке которого бушевал пожар, выжигая все. Один опасный жест, одна непредумышленно оброненная шутка, и они бы наверняка сцепились. — Прекращайте, — скривился Мелькор. — Ступай, напряди больше сетей к походу, Унголиант. Паучиха зыркнула на валу исподлобья, с пристальным вниманием на грани неприязни. — Сейчас я уйду. Но ты пожалеешь, что спутался с ним, Властелин. Больно уж светится, вон как сверкает, а из света неверный союзник. Зато на вкус нет ничего слаще. И она жадно сглотнула слюну, прежде чем обогнуть озеро и раствориться в пещерном сумраке. Майрон молча смотрел ей в спину. — Не стоило… — начал майа. — Тише, — прервал его Мелькор. — Не говори об этом. Я ненавижу препирательства среди слуг, особенно накануне сражений. Что ты планируешь делать теперь? — Вернусь в Альмарен, пока меня там не хватились. Среди младших духов немало тех, кто сомневается в правлении валар, но у них нет достойного предводителя. Важно соблюдать осторожность, но я стараюсь с ними беседовать, направлять в нужную сторону их мысли. Когда твоя армия подоспеет, мы нападем на валар изнутри. В речах Майрона был смысл. Мелькор и сам намеревался предложить майе нечто подобное. Но до чего же не хотелось расставаться с этим драгоценным огоньком! Лишаться последнего луча света, чтобы окончательно погрязнуть в ядовитых тенях подземелья. Это напомнило ему о вечности в непроглядной пустоте, когда он разыскивал тайный огонь, за которым не мог угнаться. Где-то в его животе нарастала горькая, омерзительно тупая злоба — без тела он не ощущал такие чувства физически, и, надо признать, жить было проще. — Я могу запретить тебе уходить, — произнес Мелькор странно осипшим голосом. — И приказать идти на войну со мной. — Конечно, и я мечтаю о таком приказе, — согласился майа, чуть свесив голову набок. — Но тогда я не попаду в Альмарен заранее, и нам будет сложнее добиться цели. — Ты понятия не имеешь о моей цели, — язвительно усмехнулся Мелькор. Майрон вскинул на него глаза — два океана раскаленной магмы. На дне стремительно вращались смерчи. Потоки огня бурлили и складывались в вопрос: «Ты в этом уверен?» — Готовь Альмарен к моему прибытию, — проговорил Мелькор, всматриваясь в обжигающий вихрь. — Да, Властелин, — откликнулся Майрон и, поклонившись, исчез во тьме, унося с собой теплое радостное свечение. *** Древа не были похожи на светящиеся глаза. Не были похожи на разбитые светильники, хотя и возродили их сияние. Листья излучали мягкое мерцание, которое сулило покой и исцеление. Каждый обитатель Амана иногда забредал на холм к древам, и Мелькор — не в последнюю очередь. Чтобы изучить их, как он повторял себе. Чтобы лучше запомнить местность и нанести сокрушительный удар, когда подвернется удобный случай. И это было правдой, но не полной. В древах заключался огонь самого мира, и они беспрестанно манили Мелькора. Не их существование ввергало валу в бешенство, а лишь его неспособность единолично ими владеть. Сейчас он мечтал побыть с ними один, но на подобную роскошь нечего было надеяться. Между стволов танцевала Йаванна. Смуглая кожа сливалась с древесной корой, а тонкие руки изгибались, как ветви. Мелькору она никогда не нравилась — ее подруга Варда гораздо сильнее привлекала его. Но он мог понять, почему ее звали красавицей. Легкие движения Йаванны безжалостно напоминали Мелькору о его собственных тяжких оковах. Пока она парила невесомым листочком, его сдавливали ненавистные путы. Пока к ней тянулось все живое, от него даже мертвое шарахалось в страхе. Йаванна так увлеклась своим танцем, что пропустила его приближение. Мелькор замер в стороне и любовался, не мешая. Ее остановил супруг. Ауле вышел к ней из-за древ, ласково улыбнулся ей, сказал заботливое слово. Жена тут же к нему прильнула, а он поцеловал ее в губы и прошептал на ухо что-то, от чего она заливисто рассмеялась. Потом они вместе направились вниз с холма и только тогда увидели на пути Мелькора. Пара неловко замешкалась. Йаванна напряглась и юркнула за спину мужа. Мелькор еле сдержал усмешку: она боялась его даже в цепях. Сам вала-кузнец от него не прятался, но глядел холодно и немного растерянно. — Здравствуй, — вымолвил Ауле. Неизгладимые шрамы войны, неизлечимые обиды и раны, горечь и скорбь по несчастному миру, разрушенному сразу после сотворения — вот что прозвучало в этом «здравствуй». — Здравствуй, — ответил Мелькор. Чуткий сон подавленной, но уцелевшей мощи, томление духа, рвущегося на волю, грезы о мести и уничтожении — вот что в этом прозвучало. Мелькор ждал, но Ауле больше ничего не говорил, поэтому он буркнул что-то для приличия, отвернулся и двинулся прочь. — Постой, — вдруг окликнул его кузнец. Мелькор помедлил и обернулся. — Ты его не видел? Не было нужды уточнять, о ком речь. — Не видел, — качнул головой Мелькор. — Я думал, он может быть здесь. — Наши посланцы его не нашли, — с внезапным смущением пояснил Ауле. — Жаль. Манвэ мог бы его простить. Дать ему шанс, как тебе. — Я оставил его в Ангбанде. Не знаю, где он теперь. Ауле понимающе кивнул, не то словам Мелькора, не то своим мыслям. — С ним всегда было нелегко, правда? Я часто виню себя в том, что он… — Примкнул ко мне? — Да, в этом. Я уделял ему слишком мало внимания. Поручал всякие пустяки, на которые у меня самого попросту не хватало времени. А он жаждал новых, сложных задач. Стремился творить большее, чем иные могли помыслить. Он первым узнал, что я создал гномов. — Раньше меня? — встрепенулась Йаванна. Ауле склонился к ней и снова поцеловал. — Прости меня за это, любимая. Но тебе милы звери и птицы, растения и плоды. А мне нужно было обсудить свой труд с кем-то, кто так же предан кузнечному ремеслу, как я. Майрон восхитился гномами, но предложил сохранить их в тайне, даже от Эру. Так поступил бы он сам. Он хотел делать красивые вещи, но для себя, а не ради чужого блага. — Вы все пытались сотворить что-то, чего не включала изначальная песня, — заметила Йаванна. — И ты, и Мелькор, и Майрон. Может быть, в этом вы трое похожи. — Забавно получается, — протянул Мелькор. — Одних за величайшие творения награждают дарами и почестями, а на других надевают кандалы и ошейник. — Тебя заковали не за творения, — возразила Йаванна. — А о величии спорить рискованно. Мы, айнур, привыкли считать великими себя и свои творения, но скоро, возможно, нас затмят дети Илуватара. Бывало ли в Эа что-то прекраснее этих камней? — Камней? — озадаченно переспросил Мелькор. — О чем ты, госпожа? — Камни Феанора, — ответил за нее Ауле. — Ты еще не слышал? О них нынче болтают по всему Аману. *** Горы тяжело нависали над ним, будто готовые в ту же секунду рухнуть. Он был их создателем и когда-то легко мог взмывать к вершинам. Но сейчас каждый шаг по ущелью отзывался в его теле чудовищной болью. Эта боль вгрызалась в кости, рвала плоть на куски и дурманила разум. Она растекалась с ядом по венам, пропитывала нутро и заставляла конечности цепенеть. — Потерпите, хозяин, — пробормотал кто-то из балрогов. — Отсюда уже близко. Отчасти Мелькор был благодарен боли. Если бы не она, он бы сгорел от стыда на месте. Не подобает Властелину Арды, сильнейшему среди живущих в Эа, опираться на плечи своих солдат, словно ничтожному смертному. Но боль вытесняла из мыслей все, кроме себя самой, поэтому он сцепил челюсти и перекинул руки через широкие шеи двух балрогов. Левая, разодранная от локтя до запястья, безвольно болталась в воздухе. А правую — целую, сжатую в кулак — насквозь прожигало огнем. Боль в ней превосходила прочую и отдавалась во всех его органах долгим мучительным эхом. Мелькор давно не кричал — едва ли он сумел бы даже при желании. Но прежний крик летал среди гор, метался по кручам загнанным зверем. Он до сих пор гремел в ушах валы, и от него содрогалась земля. Мелькор тешил себя надеждой, что такой вопль повергнет в трепет всех его злейших врагов и ознаменует его возвращение. Впрочем, можно было обойтись без этого: причитания и плач валар, которые лишились света древ, справились с ролью победного гимна не хуже. На перевале у спуска к Ангбанду они обнаружили поле битвы. Там, на камнях и пучках пожелтевшей травы, лежали убитые эльфы. Это были эльфы сумерек, которые не видели сияния Валинора. Их бледные лица выражали муку, и многие были обезображены. Рядом валялись отрубленные головы и кисти, отсеченные носы и уши, вытекшие из орбит глаза. Как бы Мелькору ни было больно, эта картина его порадовала. — Времени вы тут зря не теряли. — Это господин постарался, — гордо сообщил один из балрогов. — Готмог? — уточнил Мелькор. Балроги странно переглянулись и ответили не очень-то уверенно: — Ну да, он. Последний отрезок дороги к Ангбанду слился в сплошное месиво боли. Мелькор проваливался в туманное забытье и не смотрел по сторонам. Когда перед ними возникли ворота крепости, балроги отпустили его, и он утратил остатки гордости, упав на колени у резных черных створок. Чтобы хоть немного охладить свой лоб, Мелькор прижался им к ледяному железу. Правая ладонь горела все сильнее, и жар от нее окутывал внутренности. Кругом поднялся бешеный гомон. Мелькор услышал крики и топот. В воротах отворилась неприметная калитка, и оттуда выбежал Готмог. Вождь балрогов нагнулся к Мелькору и обеспокоенно взглянул ему в лицо. — Властелин, ты вернулся! Но что случилось? Клянусь пламенем глубин, если с тобой это сделали валар… Пальцы Готмога непроизвольно погладили хлыст, который висел у него на поясе. — Не они, — простонал Мелькор. — Паучиха. Готмог сплюнул и грязно выругался. — Она обещала прийти к тебе. Помочь погасить древа Валинора. Для чего она предала тебя? Валар чем-то ее соблазнили? — Она хотела отнять у меня, — выдавил Мелькор, собрав все силы. — Что отнять, Властелин? — спросил Готмог, склонившись над ним еще ниже. Вместо ответа Мелькор разжал кулак, открыл обожженную дочерна кожу, обугленную, всю в трещинах. И в подземелье пролился свет. *** Айнур не слишком нуждались во сне. Были среди них такие, как Тулкас, которые любили вздремнуть после крепкой выпивки. А другие, как Намо и Мелиан, прозревали во снах тайны прошлого, настоящего и грядущего. Майрон, по слухам, ни разу не сомкнул глаз — он неусыпно следил за миром и не ведал усталости в работе. Мелькор спал редко, и его неизменно посещали кошмары. В них он опять скитался во тьме и не имел возможности выбраться. Этот сон был похож на прошлые, но кое-чем от них отличался. Тьма вокруг Мелькора не была кромешной. В ней слабо поблескивал огонек. Сначала он мелькал вдали и терялся из поля зрения, но Мелькор упорно к нему стремился и скоро сумел изловить его. А может, и сам огонь мчался навстречу вале. Так или иначе, искорка разгорелась, превратилась в свирепый костер. Тьму охватил пожар, и свет объял Мелькора целиком. В лицо ударил яркий луч, и он почувствовал, что от жара его глаза вот-вот лопнут, а щеки расплавятся, обнажив череп. Когда проснулся, он не сразу понял, что оказался в своих покоях на вершине башни Ангбанда. За окном курились серым дымом кузницы, текла река жидкой бурлящей лавы. Комната тонула в красноватом сумраке, но возле постели сидел светлый силуэт. — Очнулся, — промолвил Майрон. От стены отделилась густая тень — кто-то из низших духов-прислужников. — Пригласить сюда лекаря, господин? — предложила она. — Позже, — отмахнулся Майрон. — Сперва я побуду наедине с Властелином. Тень поклонилась и растаяла в смоге, окутавшем замок плотной завесой. Майрон провел горячей ладонью по его исхудавшим скулам и расчесал пальцами темные волосы. — Яд паучихи проник глубоко. Ты долго не приходил в сознание. — Да, — вздохнул Мелькор, пробуя перевернуться на бок. — А от тебя не было никаких вестей, пока я прозябал в Амане. Я уж решил, что мы больше не встретимся. — Я был здесь. Ждал тебя. Ладонь Майрона скользнула ниже, легла на его обожженную руку. От этого прикосновения Мелькор вздрогнул и вскочил на ноги. Он почти успел позабыть, но теперь вспомнил. — Камни. Где они? — Непросто было взять их у тебя. Ты даже во сне не хотел разлучаться с ними. Майрон отошел в центр комнаты, поднял что-то со стола и протянул ему. Это была корона — изогнутый черный венец, изящный, но прочный на вид. Над ним вырастало кольцо шипов, блестящих, как зеркало, гладких и острых. А в тонком обруче сверкали камни. «Из света неверный союзник». Так говорила Унголиант, но именно она — порождение ночи, в котором не осталось ни крупицы света, — предала Мелькора первой. — Ты выковал ее сам? — Да. Ты позволишь? Мелькор слегка пригнул голову, и Майрон надел на него корону. Какая энергия наполнила валу в этот момент! Словно вся земная твердь одарила его своей мощью, все ноты изначальной песни зазвучали в унисон в его голосе. Тень Мелькора удлинилась и накрыла собой целый материк. Слабость от яда мгновенно пропала, страшные раны зажили на глазах. Он распрямился, обновленный и гордый, единственный истинный Властелин Арды. — Тебе очень идет, — промурлыкал Майрон. Майа стоял рядом с ним, совсем близко, и огненное дыхание щекотало его губы. *** — Слава Властелину! — воскликнул кто-то, и этот клич сразу же подхватили. Он разнесся по громадному залу, отразился от высоких сводов, загулял по извилистым коридорам замка. Мелькор кивком подал знак, что доволен своими слугами. Они не надеялись на большее. В конце концов, им просто был нужен повод напиться. Когда поминали погибших товарищей, орки не менее громко орали и стучали пивными кружками, разве что лозунги были другими: «Проклятие западу!» или «Смерть эльфам!» Сегодняшний праздник, впрочем, был истинно долгожданным событием. Им потребовалось несколько веков, чтобы найти тайный город Гондолин и осадить его. Теперь последнее укрытие эльфов, которое когда-то считали неприступным, было взято штурмом. Армия Мелькора ликовала и спешила получить все, чем войны издревле одаривают победителей: рабов и земли, оружие и драгоценные клады. Мелькор понимал, что они заслужили награду, но почти гневался на их беспечное веселье. Они пили, смеялись, горланили песни, как будто этот пир не отличался от предыдущих. Как будто он не был ничем омрачен. Часть души Мелькора желала присоединиться, разделить с ними эту радость. Но собственная корона не отпускала его. Посредине стального венца, где прежде блистал самый крупный из сильмариллов, с недавних пор зияла дыра. И она ощущалась бездной, прорехой на беспокойном сердце. Взгляд Мелькора бесцельно скользил по столам, за которыми пировало войско. Майрон сидел с командирами балрогов и развлекал их попытками скормить эльфийскому рабу обглоданную кость. — Ну же, будь послушным песиком, — ласково приговаривал майа и почесывал раба за ухом. Эльф обратил к Майрону отекшие от слез глаза и боязливо приоткрыл рот. Майа, дразня, покрутил кость у него перед носом и прижал к пересохшим губам. Раб постарался ее укусить, но подавился и глухо закашлялся. Майрон цокнул языком, отшвырнул кость в сторону и ударил эльфа сапогом по ребрам. Сквозь шум прорвался резкий хруст, и эльф жалобно заскулил на полу. — Вижу, песиком ты быть не хочешь, — заключил Майрон насмешливым тоном. — Думаю, тебе больше понравится быть мясом. Он приманил волка пронзительным свистом. Зверь подошел и лег у ног Майрона, рядом с дрожащим эльфом. Из алой пасти стекала слюна, и жуткий смрад окружал волка тучей. — Кушай, красавец, — шепнул Майрон монстру, хватая раба за волосы и, вопреки его робким протестам, толкая на оскаленные клыки. Зал огласили кошмарные вопли. Балроги с орками встретили их одобрительным хохотом. «Ты извращал все, к чему прикасался, — сказал Манвэ в Амане, когда судил Мелькора. — Ты привел к лиху благие намерения». Мелькор тогда молчал, а в мыслях усмехался наивным обвинениям. Сейчас они бы не показались ему такими уж нелепыми. Он медленно встал и направился к выходу, но задержался у стола командиров. — Майрон, идем со мной. Майа нехотя отставил кубок с гондолинским вином. Мелькор внимательно присмотрелся к нему: глаза пылают злобной жаждой, пышные локоны слиплись от крови, губы обагрились из-за напитка. Шрам от зубов валинорского пса еще розовел на его стройной шее, и Мелькору чудилось, будто у майи сразу два рта, причем оба нагло ухмыляются Властелину. Может быть, он был таким и раньше? Может быть, тот огонек в полях и этот кровавый дух были одним целым с самого начала? «С ним всегда было нелегко, правда?» Весь Ангбанд собрался на праздник, и они шли по пустым коридорам. В просторном и стылом тронном зале в этот час тоже никого не было. Мелькор устало зашагал вверх по вырезанным из камня ступеням. Корона тихо звякнула у него на затылке, когда он с трудом опустился на трон. — Твое изделие изумительно, — вымолвил вала, потрогав венец. — Благодарю, Властелин, — отозвался Майрон, который в ожидании замер у подножия. — Но оно было прекраснее в прошлом. Знал бы ты, как меня гложет этот провал! Он разъедает мне душу, Майрон. Я чувствую, что он растет каждый день. Помнишь, отчего он появился? Майа нахмурился — видимо, наконец понял, куда клонит Властелин. — Человек и эльфийка проникли сюда и украли твой сильмарилл. — Верно, — подтвердил Мелькор. — Человек и эльфийка, которых ты должен был удержать. — Меня не было здесь, когда это случилось. «Я истекал кровью в лесу. Я боролся с псом Валинора и дочерью майи Мелиан, а ты просто позволил ей усыпить тебя песней», — вот что он сказал, хоть и не произнес это вслух. И он был прав, но тем еще сильнее раздражал Мелькора. — Да неужели? — процедил вала. — Я ждал от тебя оправданий получше. Ты сдал девчонке остров с крепостью и едва не погиб там сам. Такой глупой, напрасной смертью… А ведь я даже не наказывал тебя за это. — Властелин слишком милостив ко мне, — поклонился Майрон. — Тут я с тобой соглашусь. Подойди. Майрон взошел вслед за ним по лестнице и вытянулся струной у трона, сосредоточенный и напряженный. — Повернись. Майа подчинился и теперь стоял к нему спиной. Длинные волосы в свете камина переливались, как отражение солнца в воде. Мелькор приподнялся, почти нежным движением собрал их и перекинул вперед, на грудь. А затем впился ногтями в роскошные одежды майи и разорвал ткань вдоль позвоночника. Камни в позолоте рассыпались по ступеням с задорным звоном. — На колени. Майрон замешкался, но осел на пол. Вала восхищенно оглядывал его плечи, ребра и талию. Линии тела младшего айну казались вершиной творения, чувственной и манящей. Кожа на его лопатках сверкала белизной снега, растущей луны и раннего Валинора. Мелькор завороженно провел по ней рукой, а потом вытащил из-за пояса хлыст со стальным наконечником, который носил на манер балрогов, и хлестнул им своего слугу. Взял передышку Мелькор нескоро, только чтобы отдохнуть самому. На спине Майрона разверзлась рана — огромное красное озеро с редкими островками плоти. Кровь лилась вниз и пересекала тронный зал множеством быстрых живых ручейков. Мелькор встряхнул Майрона и развернул к себе. Дерзкий огонь в глазах майи притих, сделался тусклым и потаенным, как еле тлеющие в кострище угли. Его зрачки не шевелились, а взгляд был обращен внутрь, в неведомые чертоги мыслей. — Почему ты не кричишь, не плачешь? — прорычал распаленный побоями Мелькор. — Наверное, тебе очень больно. Ты должен плакать. — Властелину угодно, чтобы я заплакал? Очаровательные черты исказила гримаса страдания. Аккуратные брови сползли к переносице, губы с подбородком мелко задрожали, а по щекам хлынули слезы. — Нет, — проворчал Мелькор. — Нет, прекрати. Не нужно. Муки стерлись с лица майи моментально, словно их там и не было. Так по зеркальной поверхности пруда порой пробегает смутная рябь, но после снова наступает затишье. — Ты ненастоящий, — укоризненно вздохнул вала. — В этом мире все фальшивка. Ты замечал когда-нибудь? Холмы и горы, города и дворцы. Даже проклятая песня, из которой они возникли. Здесь каждый лжец, а ты первый из них. Камни Феанора, вот что настоящее. Этот гаденыш каким-то образом сумел создать подлинное творение. Там, где все соткано из обмана. Но как они жгли! Тебе не представить. Они и вдвоем сжигают дотла, но когда я владел тремя… Ни одно пламя, кроме тайного огня Эру, не смогло бы обжечь так сильно. Мелькор отрешенно сидел на престоле, не видя свой хлыст в обмякшей руке. На этот раз Майрон счел безопасным подняться с колен и укутаться рваной одеждой. — Ты еще не забыл нашу встречу? — внезапно спросил Мелькор. — Я хорошо ее помню, — бесстрастно ответил Майрон. — Повтори то, что сделал тогда. Майа вскинул удивленный взгляд, подозревая, что понял неверно. Но выражение лица Мелькора убедило его в обратном. — Я не хочу причинять тебе боль. — Мой хлыст только что изодрал твою спину в клочья. Немного взаимности не помешает. Сделай это. Приказ Властелина. Пару минут ничего не происходило. А потом Майрон метнулся к нему со снопом искр в горящей ладони. Вокруг шеи валы сомкнулось кольцо огня. Жар просочился во все его жилы, мышцы и вены. Точно сама кровь вскипела и забурлила внутри него. Легкие наполнились копотью и дымом, и он вдруг утратил способность дышать. А Майрон сжимал его горло так крепко, будто надеялся оторвать ему голову своими умелыми пламенными руками. «Он не остановится, — пронеслось у Мелькора в сознании. — Это его мечта. Его песня ненависти. Он ненавидит. Людей, эльфов, валар. Он ненавидит… ненавидит меня?» Может быть, Мелькор знал это давно. Еще с того дня, когда майа выковал для него корону. «Он хотел делать красивые вещи, но для себя, а не ради чужого блага». — Хватит, — прохрипел Мелькор. С плохо скрываемым неудовольствием Майрон отпрянул на шаг назад. Мелькор прокашлялся и ощутил привкус гари во рту. Сожженная кожа в области шеи пульсировала и саднила. Вала согнулся пополам на троне, выплюнул сгусток бордовой крови и засмеялся. Майрон вопросительно глянул на него. — Она пела мне о любви, — выдавил Мелькор сквозь смех. — Кто пел, Властелин? — Та эльфийка. Дочка Мелиан. Она пела мне о любви, и я все никак не мог оторваться. Вала откинулся на спину и утомленно опустил веки. А вскоре уловил приятное тепло и снова распахнул глаза. Майрон влез на массивный подлокотник и прильнул к Мелькору щекой. Пальцы майи осторожно массировали его виски, а нежный голос затянул песню: о запутанных корнях гор, которые древнее времени; о вечном мраке и жестоком огне, который изливается в урочный час на землю из неизведанных темных глубин. *** — Где он? — прокричали сверху. — Я видел его! На нижнем ярусе! — Ты обознался! Мы гнались за ним по коридору. — Да здесь же он, здесь! — громыхнул Тулкас и толкнул связанного Мелькора в спину. — А где Эонвэ, мне кто-нибудь скажет? Мелькор закатил глаза. Честное слово, их ор и возня были хуже всякой пытки. Скорее бы это закончилось. Теперь-то уже недолго терпеть. Когда Мелькор понял, что поражение неизбежно, он поклялся, по крайней мере, проиграть достойно. Зарубить столько прихвостней валар, сколько сумеет, и отойти в Изначальную Тьму из гордо рухнувшего с мечом в руках тела. Но за века он отлично усвоил, что жизнь не подчиняется планам и надеждам. Они не берут в расчет страх, замешательство, волю случая. Пускай айнур и обладают даром провидения, даже они не могут прочесть каждый поворот судьбы заранее. Мелькор не предполагал, что его будут вести в оковах по разоренной подземной твердыне, но именно этим все завершилось: годы усилий, сражений, поисков. Ему становилось почти смешно, когда он задумывался об этом. На выжженном поле у входа в Ангбанд, где балроги когда-то прорывали осаду крепости, гнили бессчетные груды трупов — и атакующих, и защитников. «Спасибо на том, что эта победа дорого обошлась валар», — подбадривал себя Мелькор. А чем еще он мог бы утешиться? Среди мертвецов напротив друг друга стояли Эонвэ и Майрон. В этот момент они выглядели не врагами, а старыми приятелями, которые затеяли непринужденную беседу. — Я знаю тебя, — сказал Эонвэ. — Ты способный ученик и прилежный работник, могущественный чародей и искусный кузнец. Жаль, что все эти таланты ты обратил ко злу. Список твоих преступлений велик. Насилие, пытки, убийства, предательство… Ты принял участие во всех мерзких деяниях своего господина и стал причиной множества бед. — В этом я раскаиваюсь и прошу прощения, — смиренно изрек в ответ Майрон. — Я, как и тысячи других душ, был подло обманут Морготом. Дай мне искупить хотя бы часть вины, помочь в исцелении ран Средиземья. Эонвэ замолчал, размышляя о чем-то, а потом шагнул к Майрону и похлопал его по плечу. — Мы с тобой оба майар. Не в моей власти прощать или судить тебя. Вернемся в Валинор вместе. Там ты предстанешь перед Манвэ. Он главный над всеми нами, и его устами говорит Илуватар. Уверен, он пощадит тебя, если сочтет твое раскаяние искренним. — Оно, конечно, тебе виднее, — вмешался подошедший Тулкас. — Но я ему не доверяю. Нет смысла даже тащить его в Валинор. Избавимся здесь от его оболочки, чтобы не смог больше воплощаться, и дело с концом. Он такой же безнадежный, как его хозяин. С этими словами Тулкас пнул Мелькора по колену, заставляя упасть на землю. — Смотри-ка, Майрон, — грустно улыбнулся Эонвэ. — Темный Властелин повержен, и у Тулкаса чешутся руки превратить его слуг в бесплотных призраков. Но спешные решения часто опрометчивы. И если есть хоть крохотный шанс не погубить, а исправить врага, то я обязан его использовать. Но я жду твоего согласия. Майрон скользнул взглядом по лицу Мелькора, словно пронес мимо вспыхнувший факел, и вновь повернулся к глашатаю Манвэ. — Да, я пойду за тобой и нагоню тебя очень скоро. Молю об одном, ради нашей дружбы: позволь мне побыть тут еще недолго. Арда была моим домом, а теперь, вероятно, валар закроют мне доступ сюда. Хочу проститься с этим краем напоследок. — У тебя есть такое право, — после короткой паузы произнес Эонвэ. — А что насчет твоего господина? Вряд ли вы снова встретитесь. Будешь ли ты прощаться с ним? Майрон опять метнул на него взгляд — по-прежнему жаркий, но совсем быстрый. — Нет. Не желаю с ним разговаривать. — В измене своим владыкам нет чести, какими бы порочными они ни были, — строго заметил Эонвэ. — Я мог бы оставить вас наедине, если нужно. Вас многое связывало, не отрицай. Это ведь ты изготовил его корону. — Можете согнуть ее, сломать, переплавить, — равнодушно бросил Майрон. — Можете сделать из нее ошейник, который сдержит Моргота до конца времен. «Не пытайся поймать огонь, над которым ты не властен. Он обожжет тебя до костей и все равно вырвется на свободу». Далеко за морем, в вечном свете Валинора, Мелькор встал перед троном Манвэ и поднял правую ладонь, которая так и осталась черной. — Знаешь, братец, а ты был прав. Но Манвэ не понял, о чем он говорит, и только хмуро пожал плечами.