Нежен, как снег — суров, как буря

Тсунаёши-кун нежен. Он нежен, как может быть первый снег. Пушистый, мягкий, холодный. Нетронутый грязью и мусором, девственно-чистый и такой манящий. У него холодные руки, к которым хочется прижаться губами, согреть своим дыханием, прижать эти руки к груди и позволить коснуться своего сердца. В сердце Бьякурана мало места для сентиментальности, но его жесты всегда широки и искренни. Это единственное, в чём его нельзя обвинить. И Тсуна позволяет это. Его губы растягиваются в кривой улыбке, она на вкус как зелёный чай и горькая апельсиновая цедра. Возможно, горечь менее буквальна, но Бьякуран в любом случае готов припадать к этим губам снова, и снова, и снова, пока не задохнётся, пока Тсуна не вцепится в его воротник и не потащит на себя, превращая горчащую сладость в липкий жар. Пока дыхание не окрасится всхлипами и едва ли разборчивым щебетом. Бьякуран закрывает глаза и отдаётся моменту. Сейчас всё тихо и сладко. В воздухе отголоском чернил и шелестом бумаги повисает беспокойное томление. Рука в волосах пусть холодная, но мягкая, бедро под щекой расслаблено. Он не может удержаться на месте и ёрзает, предвкушение бурлит в животе, заставляя искать утешения и тепла. Конечно, Тсунаёши нежен. У него нет массивного тела, пугающего присутствия или видимых клыков, которые он мог бы показать для устрашения (и если смотреть правде в глаза, ему не нужны большие клыки, чтобы угрожать). Его руки осторожные, пальцы аккуратно зарываются в волосы и массируют кожу головы, оставляя маленькие царапинки, посылающие короткие разряды удовольствия. Бьякуран бесстыдно мурлычет. Стыд это такое глупое понятие, которому нет места между ними двумя. Тсуна может испытывать стыд, но Бьякуран — никогда. Стыд предполагает сожаление, а Бьякуран никогда и ни о чём не жалел. Может, быть разве что о том, что не встретил Тсуну раньше. Он хотел бы увидеть его до того, как Тсунаёши стал тем, кем он стал сейчас. Когда он был неоперившимся птенчиком, свернувшимся в своём первом гнезде. С наивностью в широко раскрытых глазах, слишком милый, чтобы сердце Бьякурана могло это вынести. Сейчас он уже больше похож на кого-то, кто мог бы не только построить гнездо, но и оборонить его от любого посягательства. И кто не так легко смущается от бесстыдного кокетства. Тсунаёши на мгновение замер и постучал Бьякурана по лбу холодным пальцем. В этом жесте было сдерживаемое раздражение, от которого Бьякуран отмахнулся с лёгкостью, присущей его легкомысленной натуре, и просто повернул голову в другую сторону. — Я чувствую, что ты думаешь о всяких глупостях, — сказал Тсунаёши и ущипнул его за кончик носа. Бьякуран приоткрыл один глаз и широко улыбнулся, ловя Тсуну за руку и исполняя давно назревшее желание прижаться губами к его пальцам. Тсуна снисходительно позволил это, лишь вздохнув с усталой покорностью судьбе. Бьякуран был неотвратимой силой природы, которой можно было только подчиниться, это было естественным следствием. Ах, милый, милый Тсунаёши-кун. — Ты заставляешь меня становиться глупым, — Бьякуран ещё раз пересчитал губами костяшки его пальцев и издал счастливое чириканье. — Разве ты не должен взять на себя ответственность, Тсунаёши-кун? Тсуна фыркнул и мстительно дёрнул коленом, на котором с комфортом устроился Бьякуран, избрав его личной подушкой. Его голова подпрыгнула мягко, без отголоска боли, но Бьякуран всё равно захныкал. И даже так он не смог поколебать жестокого сердца Тсунаёши. В довершение, пресытившись его драматизмом на сегодня, Тсунаёши хлопнул его ладонью по губам, заранее прерывая поток глупого лепета, и сурово нахмурил брови. — Не веди себя, как ребёнок. И к слову, ты мешаешь мне работать. Бьякуран тяжело вздохнул и вытянулся во весь рост, распластавшись на коленях Тсуны, ещё больше усложняя ему работу. Тсунаёши не злился, не по-настоящему. Не прошло и пары минут, как его пальцы снова оказались в волосах Бьякурана, почёсывая кожу тупыми ногтями. Мурашки от этого жеста собрались между лопаток, и Бьякуран не сдержал сладкую дрожь, пробежавшую по телу. Тсунаёши весело фыркнул, позабавленный его реакцией, и вернулся к бумагам. Бьякуран потёрся щекой об его живот и надулся. — Ты совсем не уделяешь мне внимания. Тсунаёши ответил ровным: — Потому что я сосредоточен на работе. — Именно! К чёрту бумаги, когда я прямо здесь, — Бьякуран оттянул воротник своей рубашки и подцепил ногтем край пластыря, закрывающего шейную железу. Тсунаёши молниеносно хлопнул его по ладони и разгладил задранный край, прилепляя его обратно. — Это твоя работа, — проворчал он. — Так что не хнычь, иначе будешь делать её сам. Бьякуран не испытывал стыда, но послушно скорчил виноватое лицо. Тсунаёши довольно кивнул и вернулся к бумагам, рассеянно играя с откленным уголком пластыря. Этого было недостаточно, чтобы выпустить феромоны, но такой крохотный жест заставлял кровь Бьякурана закипать в венах. Он беспокойно заёрзал, утыкаясь носом Тсуне в живот, ощущая остатки его запаха. Слишком тонкие, чтобы задерживаться в воздухе, но достаточные, чтобы дышать ими при тесном контакте. Бьякурану было мало. Он прижался теснее, чувствуя, как дрогнул живот под его прикосновением. Пальцы Тсуны на пластыре замерли, прежде чем погладили скрытую под ним железу. Бьякуран задрожал, выдыхая неслышный скулёж. Милый и жестокий Тсунаёши-кун. Бьякуран поглядел на него из-под ресниц. Острый подбородок не дрогнул, а взгляд был прикован к низкому столу, но Бьякуран всё равно уловил самодовольство в наклоне его головы и изгибе губ. Тсунаёши бросил на него всего один короткий взгляд и вернулся к работе, свободной рукой поправив голову Бьякурана на своих бёдрах, позволяя прижиматься к уязвимому животу, поднимающемуся и опускаюшемуся от дыхания. Было справедливо, что Тсунаёши расстраивался, выполняя чужую работу и отвлекаясь на то, чтобы угодить Бьякурану. Не стоило обижаться из-за этого. Бьякуран свернулся калачиком у него на коленях и смирился с тем, что его будут игнорировать по большому счёту, изредка посылая искры случайными прикосновения. Очень жестокий Тсунаёши-кун. — Твоя течка же нескоро, да? В голосе Тсунаёши Бьякуран уловил нотку неуверенности. Это заставило его приподнять голову и посмотреть на замершую над пахучей железой ладонь. У Тсунаёши не было ни крупных рук, ни острых когтей, ни даже подавляющей ауры, присущей альфам. Он и альфой не был, если так посудить, даже если и имел некоторые интересные анатомические особенности. Долговязый, да, с достаточным количеством мышц и скрытой силой, от проявления которой рот наполнялся слюной. Бьякуран рассеянно улыбнулся и потёрся щекой об колено Тсунаёши. Несмотря на холодность рук и жестокость в нежелании потакать Бьякурану на каждом шагу, его тело было очень тёплым. Как котацу. Как глинтвейн. Как тёплые мягкий свитер, в который приятно зарываться по самый нос. — Так нетерпится? — Бьякуран почти рассмеялся от сконфуженного лица Тсунаёши. Тот поджал губы и принял суровый вид, испорченный порозовевшими щеками. Даже потянул Бьякурана за ухо, вымещая своё смущение. — Это просто вопрос! Мне нужно будет согласовать отгул, — Тсунаёши заворчал и в качестве молчаливого извинения, погладил горящее ухо Бьякурана, а потом притянул его лицо к своему животу и положил руку на затылок, удерживая его там. Бьякуран счастливо замурлыкал, поджимая ноги и притискиваясь ещё ближе, как восторженный ленивец. Если бы ленивцы могли быть восторженными. — В конце месяца, — ответил Бьякуран и сыто вздохнул, чувствуя твёрдую руку на затылке и сладковатый отголосок меди, задержавшийся на одежде под его носом. Тсунаёши согласно хмыкнул и отложил бумаги. Бьякуран почувствовал, как он отклонился назад и начал ёрзать, пытаясь принять более удобное положение. Со счастливым визгом Бьякуран повалил его на пол и забрался сверху, наконец, наконец, отвоевав Тсунаёши-куна у утомительной бумажной волокиты. Кикё может разобраться с остальным, если он ещё не закончил, либо же Бьякуран пересилит себя и сам засядет за работу. Попозже. Может быть, завтра. Или завтра вечером. Тсунаёши вздохнул и обнял его со всей своей сокрушительной силой, приводя в щенячий восторг. Бьякуран почесал шею прямо под пластырем на железе и снова подцепил ногтем надорванный край. Он замешкался, оценивая реакцию Тсунаёши на это. Тот криво улыбнулся. Его руки опустились ниже по спине с намёком на... более тесный контакт. Бьякуран ухмыльнулся и сдёрнул пластырь одним рывком. Тсунаёши цыкнул. — Как грубо. — Не могу больше терпеть, — Бьякуран недовольно закряхтел и перенёс вес на другую руку, чтобы сорвать и второй пластырь. Тсунаёши остановил его, перехватив его руку и переплетя их пальцы. Бьякуран выпятил губы. — Тсунаёши-кун! — Ты так просто раздражаешь кожу. Сам же потом будешь плакаться, что она чешется. Бьякуран поёрзал, но добился лишь того, что его плотнее прижали к мерно поднимающейся и опускающейся груди. — Это будет потом. Тсунаёши фыркнул и перекатил их, оказываясь сверху. Инстинктивно Бьякуран вытянулся и расслабился, чувствуя давление и тепло чужого тела поверх своего. Он нахмурился и сжал пальцы Тсунаёши, потирая большим пальцем прохладную кожу. Такая... мягкая. — Позволь. Бьякуран не вздрогнул, когда Тсуна подцепил край второго пластыря, но его глаза поймали взгляд Тсуны. Это тоже было инстинктивным. Взгляд глаза в глаза для оценки реакции. Хотя на самом деле так омеги показывали свою тревогу, даже если тело их оставалось расслабленным. Бьякуран в этом отличался мало. Он мог быть напряжён или мягок, как разваренная лапша, но даже так его внутренняя тревога поднимала голову. Тсунаёши не был альфой, в его запахе не было соотвествуюших маркеров для утешения и подавления, но он не был и омегой, чтобы чувствовать в нём конкурента или собрата. И Бьякуран ощущал тревожное ожидание неизвестности каждый раз, когда находился в открытом уязвимом положении вот так, живот к животу. Тсунаёши сжал его пальцы в ответ и мягко потянул пластырь, открывая его от гудящей кожи. Феромоны наполнили комнату немного вязким запахом граната. Бьякуран мог сказать, что в этом запахе начали угадываться пряные ноты гвоздики. Э-э, возможно, он немного слукавил, говоря о близости течки. Едва ли она начнётся сегодня или завтра, но до конца недели появятся первые признаки. Или это был только призрак грядущей течки, навеянный нужными словами. Тсунаёши глубоко вдохнул его запах и прочистил горло. Его лицо приняло весьма говорящее выражение голода. После кратковременной заминки Бьякуран без стеснения вытянул шею, показывая себя во всей красе. — Я весь твой, Тсунаёши-кун. Тсунаёши весело фыркнул. В его жёлтых глазах зажёгся игривый огонёк. Он полностью опустился на Бьякурана, мягко распределяя свой вес так, чтобы не причинить боли, и тихо зарокотал. От вибрации Бьякуран поджал пальцы на ногах, его самодовольная улыбка дрогнула. Тсунаёши-кун улыбнулся шире. Бьякуран сглотнул. — Ты жесток, Тсунаёши-кун. Тсунаёши кивнул только один раз и потёрся розоватой щекой об щеку Бьякурана, давая волю собственным феромонам. Бьякуран едва удержал дрожь от невидимого давления десятков и сотен рук, прижимающихся к его коже дразнящей щекоткой. — О, я очень жесток. Бьякуран фыркнул и закрыл глаза. Тсунаёши был нежен, как первый снег, но так же завораживающе притягателен и опьяняюще горяч, как свежий глинтвейн. Запах чернил был давно сметён гранатом с гвоздикой и сладкой медью, воздух накалялся, и казалось, что с каждым выдохом стёкла в гостиной запотевают. Как хорошо, что Бьякуран не любил распахнутые окна и всегда держал шторы закрытыми наглухо. Бьякуран тихо выдохнул и приподнялся, потираясь всем телом об Тсуну, который не собирался облегчать его страдания. В самом деле, очень жестокий человек. — Тсунаёши-кун. Тсуна весело покачал головой и прижал его к полу, заставляя извиваться и просить. Конечно, Бьякуран не собирался этого делать. Он закусил губу. Может быть, не сразу... Тсунаёши легонько чмокнул его в закушенные губы и тут же отстранился, забирая с собой всё тепло. Бьякуран глупо моргнул, лишившись разом и веса чужого тела, и жара, и феромонов, прижимающихся к коже. — Как только ты закончишь эти документы, — словно сквозь вату услышал он весёлый напев Тсунаёши-куна и едва сумел найти его взглядом за низким столиком, за которым тот провёл последние пару часов, — я подумаю о том, чтобы позволить тебе войти в гнездо. Бьякуран дважды моргнул, не сразу собрав всё сказанное в осмысленное предложение. — Но это моё гнездо. — Его строил я. — Неважно! — Бьякуран подскочил на месте и недовольно засопел со всем гневом ребёнка, которого обвели вокруг пальца. — Оно моё! Тсунаёши покачал головой и указал на оставшуюся стопку документов. — Сначала работа, потом гнездо. Бьякуран захныкал, простирая руки к небу. — Тсуна, ты садист! Тсунаёши это не впечатлило. Он приподнял бровь и скептически промолчал. Его взгляд прошёлся по уже законченным документам (что, ладно, составляло основную массу; Тсунаёши оставил ему едва ли четверть от того, что было в начале) и вернулся к Бьякурану, который продолжал заламывать руки и разыгрывать трагедию из ничего. — От работы ещё никто не умирал. — Я буду первым! — Бьякуран бросился Тсуне на колени, проливая крокодиловы слёзы. Феромоны, не сдержанные блокиратором, окрасились горечью. Тсунаёши даже не дёрнулся, непоколебимый, как гранитный монумент. Бьякуран с досадой цыкнул и заплакал в голос. — Пощади мою бедную душу! Жестокий Тсунаёши-кун проигнорировал его стенания и не бросился в утешения и клятвенные заверения в том, что сам со всем разберётся. Бьякуран всхлипнул и с досадой понял, что такой трюк мог пройти лишь однажды и уже никак не подействует на этого непробиваемого человека. Вместо утешения Тсунаёши обхватил его мокрые щёки и очаровательно улыбнулся прямо в лицо. Бьякуран икнул, подбирая слёзы и унимая рыдания. Неужели..? — Ты закончишь всё это за оставшийся час, — вкрадчиво и нежно прошептал Тсунаёши, разбивая все надежды Бьякурана в дребезги. Его пальцы погладили кожу прямо под нижними белыми ресницами, собирая слёзы. — Иначе в твоём доме не останется зефира. Никакого. На неделю. Бьякуран посерел. — Т-Тсуна... Ты не посмеешь. — Две недели. — Тсуна, пожалуйста. — Месяц. И печенье тоже. Бьякуран захлопнул рот. Из его глаз хлынули настоящие слёзы, но он послушно сел за стол и вцепился в ручку так, будто от этого зависела его жизнь. Он с надеждой покосился на Тсунаёши, который отсел от него за другой конец стола, но тот лишь молча кивнул на оставшуюся стопку. Неумолимый и невозмутимый, будто бы это не перед ним омега жалобно хнычет и умоляет о снисхождении. — Я в тебя верю, Бьякуран, — он мило улыбнулся, показывая маленькие клыки. И этого было достаточно, чтобы угроза прозвучала чётко и ясно. Бьякуран всхлипнул и опустил голову. Тсунаёши был нежен, как первый снег, и суров, как затяжная снежная буря. Очень суров и очень-очень жесток.