Павлиньи нежности

Поначалу Авантюрину даже нравилась такая реакция. Он ехидно смеялся доктору в лицо, когда тот выходил из себя при очередном щипке за бок прямо посреди рабочего дня. Он нагло продолжал всячески тискать и гладить его дома, несмотря на все отчаянные попытки оттолкнуть и отстраниться. Он искренне верил в то, что всё это просто их любовные игрища, в которых роль строптивого недотроги досталась Веритасу. Останавливался Авантюрин только тогда, когда на него уже в открытую срывались. В такие моменты учёный всегда прятал пунцовое от гнева лицо под гипсовой головой, едва сдерживая себя от того, чтобы не кинуть чем-то первым попавшимся под руку в приставучего павлина. Иначе это невозможно терпеть! — Док, ты такой ску-у-учный, — драматично вздыхал Авантюрин, оставляя, наконец, Рацио в покое и с мыслями о том, почему он вообще решил связать свою жизнь с этим несносным созданием. Их отношения начались при весьма странных обстоятельствах, спонтанно и неожиданно для них обоих. Вечеринка для сотрудников КММ. Алкоголь, лившийся рекой. Звон бокалов с шампанским. Случайно завязавшийся разговор о какой-то ерунде. А затем… Жаркие объятия. Пылкие поцелуи вдали от чужих глаз. И, что самое главное, никаких просьб притормозить. После этого они некоторое время избегали друг друга, пока Авантюрин, который сначала думал, что это всего лишь очередная ничего не значащая, но приятная связь, не понял, что к Веритасу его тянуло. До безумия. До дичайшей потребности быть ближе. Они поговорили. Рацио впервые увидел, как самовлюблённая и напыщенная оболочка картёжника трещала по швам, обнажая уязвимую и довольно чувственную душу. Возможно, именно это и подкупило его, когда он соглашался с тем, что им было бы неплохо попробовать сменить направление взаимоотношений в романтическую сторону. (И где тогда была вся его рациональность и умение полагаться на разум, а не чувства?..) И после этого… всё. Веритаса как будто подменили. Никакой ласки. Минимум эмоций. А их взаимодействия как никогда напоминали старую пару, которая держится вместе только потому, что жаль потраченного времени и нет сил на то, чтобы делить совместно нажитое имущество. Ностальгия по тому, как они начинали, часто скребла Авантюрину сердце. Он анализировал, сопоставлял факты, пытался самостоятельно выяснить причину, из-за чего док так бессердечно поступал с ним. Вывод напрашивался сам собой — они тогда были не в самом трезвом состоянии: сердца открыты нараспашку, языки развязаны, а от субординации не осталось ни следа. Спаивать Рацио ради романтики, конечно, так себе идея, но Авантюрин иногда всё же прибегал к ней и устраивал романтические ужины, прихватив с собой бутылочку вина. Ледяная глыба молниеносно таяла, показывая картёжнику ту сторону доктора, о которой он мечтал. Жаль только, что так не может быть всегда… Авантюрин впервые задумался о том, что полное отсутствие романтики со стороны Веритаса начало его напрягать, совершенно случайно. Весь он тогда благоухал всевозможными гелями и кремами после душа, на теле новая чистая пижама, а настроение на пике совершенства. После тяжёлого рабочего дня единственным желанием было поскорее улечься в постель, расположиться поудобнее и прижаться к крепкому плечу доктора, который всё это время лежал на своей половине и сосредоточенно вглядывался в страницы книги. В золотисто-красных глазах, скрытых за линзами очков, хотелось потонуть. Авантюрин долго наблюдал за тем, как те бегали с одной строчки на другую, в то время как их обладатель так ни разу и не обратил внимание на чужое присутствие подле него. Решив это исправить, рука Авантюрина сама потянулась к правому предплечью Рацио, нежно и с особой осторожностью провела вниз, ближе к локтю. — Не надо, — умиротворяющую тишину прервал спокойный, но очень сухой голос. От прикосновения мышцы рук доктора напряглись, а на коже проступили мурашки. — Почему? — в своей привычной игривой манере спрашивал картёжник, строя такую гримасу, будто он совсем не понимал, в чём проблема. — Ты же знаешь, я это не люблю, — Веритас вздохнул, уже, похоже, смиряясь с тем, что на одних глупых студентах всё не закончится, и ему придётся всю жизнь объяснять элементарные вещи по несколько раз теперь ещё и Авантюрину. Как какой-то попугай, честное слово! — А я-то люблю! — самодовольно усмехнулся картёжник и оставил на чужом плече лёгкий поцелуй-укус, от которого док дёрнулся. — Аван, я же попросил перестать, — учёный хмурился, не зная, что сейчас бесит его больше — то, что Авантюрин упёрт как баран и до сих пор продолжает игнорировать его личные границы, или то, как невинно тот хлопал своими до безумия красивыми сигонийскими глазками. — Что плохого в том, что я хочу тебя потрогать? — В том, что мне это не нравится, — Веритас слегка повысил тон голоса, особенно ярко выделяя последних два слова. — Наверное, мне нужно стать одной из твоих книжек, чтобы ты, наконец, обратил на меня внимание, — Авантюрин фыркнул, изображая обиду, хотя его фирменная улыбка пока была при нём. — Совсем необязательно ими быть. Можно просто начать вести себя подобающим образом. После этих слов Авантюрин обиделся уже по-настоящему. В порыве гнева Рацио мог сказать и что-нибудь похуже. Но почему-то тогда за живое взяло именно это. Колкие слова застряли в глотке, а внутренности будто сжали тисками. Картёжник смотрел на доктора теперь не с нежностью и обожанием, а с диким желанием отомстить и заставить чувствовать его то же самое. К счастью, он его подавил — скандалить в открытую хотелось меньше всего. Ноги понесли Авантюрина в ванную, откуда он ушёл не так давно. Воздух по-прежнему влажный. Стенки душевой кабины и зеркало над раковиной всё ещё запотевшие. Когда ловкие пальцы провернули замок на двери, тем самым запирая её, картёжник ощутил, как по щекам потекли слёзы. Весьма удивительно, потому что он даже забыл, когда в последний раз плакал. Авантюрин часто дрался со своей судьбой, но всегда выходил из любой схватки победителем. Что же теперь пошло не так? Почему? За что? В чём он так провинился, что самый близкий человек заставлял чувствовать его большим неудачником, недостойным элементарного проявления любви? А может… он всегда им и был, хотя упорно пытался доказать себе обратное? Может, Веритасу мерзки все его прикосновения? Может, он с ним просто из-за жалости? Может, он бросит его, когда появится подходящий момент? «Без того «камушка» авантюрина вы всего лишь сигонийский раб, обречённый на смерть по велению Корпорации.» Сердце бешено колотилось. Авантюрин хотел кричать от разрывающих его голову тревожных мыслей, чтобы те убирались прочь и перестали терроризировать его несчастную растерзанную на уродливые куски душу. Он обнимал самого себя за плечи, скатываясь по деревянной поверхности двери на пол, и жмурил глаза. Казалось, успокоиться он мог, только если бы вместо его рук были руки Веритаса. Они бы гладили его по волосам и спине, прижимали к широкой груди… Ах, точно, этой же мечте не суждено стать реальностью. Как о таком вообще можно забыть? Авантюрин мог бы не мучиться, и вместо этого уйти с гордо поднятой головой и чёткой установкой «если ты не хочешь дать мне то, что я прошу, значит даст кто-то другой». Но он этого не делал по нескольким причинам. Во-первых, нормальных кандидатов не наблюдалось: каким бы Веритас ни был «сухарём», он видел в Авантюрине личность, в отличие от ублюдков, которых интересовала лишь его красивая обёртка, и по-настоящему заботился о нём. Да, проявлялось это по-своему, но сам факт этого не давал вот так просто растоптать и забыть этот союз. Во-вторых, слишком много было вложено ресурсов в этого человека — моральных и материальных. А Авантюрин не был бы Авантюрином, если бы инвестировал не туда, откуда можно извлечь выгоду. Ну и в-третьих, в глубине души ещё таилась призрачная надежда на то, что всё может измениться. В конце концов, возможно, Рацио всё-таки осознает, что отношения — это не игра в одни ворота и партнёру тоже нужно иногда угождать. Но чем дальше Авантюрин заходил, тем сильнее эта самая надежда разрушалась прямо на его глазах: «Ты человеческого языка не понимаешь? Как мне ещё тебе объяснить, чтобы ты отстал от меня?!» «Авантюрин, держи руки при себе!» «Прекрати это немедленно!» И тогда он смирился. Больше никаких попыток. Никакой инициативы. Никаких павлиньих нежностей. Всё как Веритас и хотел. Авантюрин больше не страдал и справлялся со своей потребностью в тактильном контакте сам. Первое время было тяжело представлять вместо своих прикосновений чужие, но со временем он попривык. Рацио же перестал быть таким нервным и напряжённым. От возлюбленного больше не хотелось отмахнуться как от назойливой мухи. И док был благодарен ему за это. Исчезли ссоры по пустякам. Но вместе с этим испарились и последние остатки романтики между ними. Они жили как соседи, спали на разных концах кровати и в целом выглядели так, будто остались во времени, когда их объединяла только работа. Авантюрин искренне хотел верить, что в этом можно искать плюсы. Тем более в последнее время его всё чаще и чаще стала посещать мысль, что он и вправду порой перегибал палку, а в словах доктора была львиная доля истины. Картёжник вёл себя довольно эгоистично: думал только о себе и своих желаниях, а на то, что хотел его возлюбленный ему как будто бы было плевать. Нехорошо получилось… А ведь Веритас, кстати, не бросил его после этого, как он того боялся, не оставил один на один со своими загонами. Мало того, у него даже в голове подобных мыслей никогда не зарождалось. Каким бы Авантюрин ни был, он дорог ему. Они всё ещё вместе, моментами обсуждают насущные проблемы — общие или индивидуальные — и, наверное, всё-таки любят друг друга. Да, точно любят. Иначе нельзя объяснить то, что однажды, когда Авантюрин погасил прикроватную лампу на тумбе, погружая спальню в ночной мрак, и по привычке лёг на самый краешек кровати, оказавшись к Рацио спиной, тот придвинулся к нему вплотную и обнял своей сильной рукой, прижимая к себе как можно сильнее. Носом доктор уткнулся в мягкую блондинистую макушку, и крошечное, по сравнению с его, тельце всё сжалось. Картёжник замер. Весь его мир уменьшился до катастрофически малых масштабов: в нём остались только кровать, Веритас и он сам. В первые секунды после случившегося его посетила мысль о том, чтобы вырваться, гаркнуть на учёного в его же манере и просто-напросто проучить негодяя, который так издевался над ним всё это время. Но вместо этого Авантюрин мёртвой хваткой вцепился в пальцы, поглаживающие его живот сквозь ткань пижамы. Теперь он его никогда не отпустит.