Rival Hearts

Они говорили, что любовь — это гонка. Старт, полный адреналина и надежд. Виражи, от которых захватывает дух. Прямые участки, где можно расслабиться и почувствовать скорость. И финиш, который либо приносит победу, либо разбивает сердце. Для Минхо и Чонгука их отношения всегда были гонкой. Не той, что по кругу на стадионе, а той, что по ночным улицам мегаполиса, где асфальт блестит под дождем, а свет фар режет темноту. Они познакомились в душной кофейне, где Минхо подрабатывал между учебой и мечтами, а Чонгук заказывал двойной эспрессо, чтобы не уснуть после ночной смены. Запах молотых зерен смешался с запахом бензина, когда выяснилось, что оба живут скоростью. Их роман был как нелегальный заезд: запретный, страстный, с выбросом адреналина в кровь. Минхо рассказывал о нем всем деталям своим лучшим друзьям — Сынмину, с которым снимал квартиру, и Хану. Сынмин посмеивался, качал головой, но в глазах у него светилось понимание. Хан же всегда выглядел слегка озабоченным, словно предчувствовал финал. А потом Сынмин встретил парижскую модель Ким Тэхёна, и всё завертелось. Свадьба, Мин переехал. Квартира опустела. И где-то между бокалами шампанского на свадьбе и одинокими вечерами в suddenly-слишком-большой жилплощади, Минхо и Чонгук совершили свою самую глупую ошибку. Они расстались. Из-за чего? Из-за чепухи. Из-за невымытой чашки, оставленной в раковине на неделю. Из-за колкости, брошенной в сердцах после тяжелого дня. Из-за упрямства, которое не позволило ни одному, ни другому сделать первый шаг назад. Глупо. По-детски глупо. Ссоры копились в перемешку с обидами, а после они оба сорвались, накричали друг на друга и разошлись. Их общая страсть — гонки — стала болезненным напоминанием. О том, что было. О том, что могло бы быть. И есть у них все же шанс спасти их еще не угасшие чувства. *** Ветер свистел в приоткрытое окно «Субару Импрезы», вырываясь из салона вместе с рёвом двигателя. Минхо нервно постукивал пальцами по рулю, ощущая знакомую, почти забытую вибрацию под ладонями. Он не ездил на нелегальные гонки уже почти четыре месяцв. С тех самых пор. Но сегодня он должен был. Нужно было. После того как кто-то слил, что «тот парень снова в деле», Минхо не смог усидеть дома. Любопытство? Желание доказать что-то? Себе? Ему? Он не знал. Промзона на окраине города ожила под покровом ночи. Десятки машин, приглушенный гул моторов, вспышки фонариков и смех. Воздух пахло бензином, дешевым парфюмом и свободой. Минхо припарковался в стороне, надеясь остаться незамеченным. Он вышел, оперся о горячий капот и наблюдал. И тогда увидел его. Чонгук. Он стоял рядом с модифицированной «Ниссан GT-R», черной, как его кожаный курткa. Он жестикулировал, разговаривая с кем-то, и смеялся — так же тепло, тем самым смехом, который когда-то заставлял Минхо улыбаться даже в самой паршивой день. Время, казалось, обошло его стороной. Или, может, добавило ему резких черт, больше уверенности в осанке. Минхо почувствовал, как в животе всё сжалось, а сердце забилось сильнее. «Что ты тут делаешь, идиот?» — пронеслось в голове. Он собирался сесть обратно в машину и уехать, но судьба, как всегда, выбрала самый неудобный момент. — Эй, Минхо! — раздался крик. Это был Хосок, один из старых знакомых по гоночной тусовке. Голос был громким. Слишком громким. Чонгук обернулся. Его взгляд, скользнувший по толпе, нашел Минхо. Замер. На долю секунды в его глазах отразился шок, затем что-то сложное, неуловимое — боль? раздражение? — и, наконец, каменная маска нейтралитета. Минхо кивнул Хосоку, пытаясь изобразить небрежность, и отвернулся, делая вид, что проверяет что-то на телефоне. Но сердце колотилось, как отбойный молоток. Первый заезд начался без них. Рёв уходящих в ночь двигателей был похож на рычание разъяренных зверей. Минхо уже подошел к своей машине, когда почувствовал чье-то присутствие за спиной и этот тяжёлое дыхание. — Забыл, как пахнет настоящий бензин? — голос Чонгука был низким, чуть хрипловатым. Без прежней теплоты, но и без открытой враждебности. Минхо обернулся. — Вспоминаю. А ты, вижу, не забыл. — Это не то, что забывается. Как езда на велосипеде. Или разбивание сердец. Фраза повисла в воздухе, колючая и несправедливая. Минхо скрипнул зубами. — Ты всегда драматизировал. — А ты всегда избегал сути. Они стояли друг напротив друга, разделенные метром асфальта и целой вселенной несказанных слов. Шум вокруг приглушился, превратившись в фон. — Зачем ты приехал? — спросил Чонгук, наконец. — Не знаю. Наверное, чтобы увидеть… — Минхо запнулся. «Тебя?» Сказать это было нельзя. — гонки, устал от работы, не хватает адреналина. Захотелось вспомнить. — Вспомнить, как мы чуть не разбились на том повороте у реки? Или как ты кричал от восторга, когда впервые обогнал меня? — Вспомнить, что было до того, как всё пошло под откос. Чонгук смотрел на него долго. Слишком долго. А потом его взгляд дрогнул — и маска нейтральности дала трещину. — Знаешь, я ведь тоже здесь из-за тебя, — тихо сказал он. Минхо замер. — Что? — Слышал, что ты приедешь. Хан слил. Сказал, что ты спрашивал про гонки, про меня... — Чонгук сунул руки в карманы куртки, сжал плечи, будто пытаясь стать меньше. — Я подумал: может, у тебя появились вопросы, которые ты не задал тогда. Или ответы, которые не дал. Сердце Минхо пропустило удар. — Я не знал, что ты будешь здесь, — соврал он. — Правда. Я просто... не мог больше сидеть дома. В этой тишине. Чонгук кивнул, словно ожидал чего-то подобного. Словно сам знал эту тишину. — Сынмин переехал, да? Ты остался один. — Откуда ты... — Тэхён рассказывал. Мы иногда пересекаемся, сблизились после всей этиой суеты со свадьбой. Не специально, просто город маленький, а круг общения еще меньше. — Чонгук помолчал. — Сынмин рассказывал ему, ты плохо спишь. Минхо усмехнулся без веселья. — А ты, значит, спишь хорошо? — Я не сплю вообще. Но это из-за работы. — Ты не научился врать, по тебе это видно. Повисла тишина. Тяжелая, вязкая, но уже не враждебная. Скорее усталая. — Я скучал, — вдруг выдохнул Чонгук. Так тихо, что Минхо мог бы ослышаться, если бы не вслушивался в каждое его движение с той же жадностью, с какой когда-то вслушивался в шум его мотора на соседней полосе. — Не по ссорам. Не по тому, как мы друг друга бесили. Я скучал по тому, как мы молчали вместе. По утрам, когда ты варил кофе, а я делал тосты, как дурачились, зажимались везде. Я скучал поэтому. У Минхо перехватило горло. Сердце забилось сильнее, а ноги подкосились. — Я тоже, — выдавил он. — Я скучал по твоему смеху. По тому, как ты морщишь нос, когда злишься. По твоим рукам на руле. По запаху твоего шампуня на подушке. По всему. Чонгук поднял на него глаза. В них больше не было защиты — только усталость и что-то очень похожее на надежду. — Тогда почему мы молчали четыре месяца? — Потому что я боялся, — признался Минхо, опираясь руками на капот машины. — Боялся, что ты меня уже не ждешь. Что ты двигаешься дальше, а я застрял в том дне, когда мы расстались. Боялся, что, если услышу твой голос — развалюсь на куски. — А сейчас? — А сейчас я все равно уже развалился. Мне нечего скрывать. Чонгук шагнул ближе. Один шаг. Метр асфальта сократился до полуметра. — Мы были ужасны друг для друга в конце, — тихо сказал он. — Я не хочу обратно. Я хочу... по-новому. Если это вообще возможно. — Возможно, — ответил Минхо, не узнавая свой голос. — Если мы оба захотим. — Я хочу. Я всегда хотел. Просто не знал, как сделать первый шаг, чтобы не наступить на те же грабли. Начался дождь. Сначала редкие капли, потом — плотная стена воды, заставившая всех вокруг засуетиться, разбегаясь по машинам. Чонгук не двинулся с места. Минхо тоже. — Моя машина барахлит, поэтому я сегодня не катался, — сказал Чонгук, и в его голосе проскользнуло что-то прежнее, почти кокетливое. — Не хочу тащиться через полгорода в ливень с этим. А твоя «Импреза» всегда хорошо держала в дождь. Минхо смотрел на него и не мог сдержать улыбку. Первую искреннюю улыбку за четыре месяца. — Ты просто хочешь покататься на моей машине. — Я хочу не промокнуть, — поправил Чонгук, но в уголках его губ тоже пряталась улыбка. — И, может быть, допить тот заварочный чай, который мы так и не допили тогда, если ты один его не выхлебал. — Ты помнишь? — Я всё помню, Минхо. Это и есть моя проблема. Минхо открыл дверь со стороны пассажира. — Садись. Чай у меня дома. И печенье, какое ты любишь — с шоколадной крошкой. Чонгук замер на полпути к машине. — Ты держишь дома печенье, которое люблю я? Минхо смотрел прямо перед собой, на дверь машины. — Не смог выбросить. Как и многое другое. Да и покупка этого печенья уже вошла в привычку. Чонгук сел в машину, закрывая дверь. Минхо сел следом. В салоне, пропахшем старой кожей и воспоминаниями, стало тесно от их общего дыхания. — Поехали, — сказал Чонгук. — Только не гони. Успеем. Минхо вырулил с парковки, оставляя позади шум машин, мокрый асфальт и четыре месяца ледяного молчания. — Не буду, — пообещал он. Дождь барабанил по крыше, а Минхо вдруг понял, что тишина в машине — не та, от которой хочется сбежать. Это та тишина, по которой Чонгук скучал. Утренняя. Теплая. Их. Чонгук молчал, глядя на размытые огни города. И Минхо молчал. Им не нужно было заполнять этот вакуум словами. Потому что не всё, что болит, требует лечения. Иногда достаточно просто сидеть рядом под шум дождя и знать, что ты не один.