Аптека для ненужных вещей

“Улыбаясь, десятки звезд

Тихо гасли на небосводе.

Мы решили дружить всерьез.

Разве плохо у нас выходит?”

Эдуард Асадов

Аптека гудела, как улей. Полдень — время, которое Лав ненавидела больше всего. В полдень время будто замирало, останавливалось и отказывалось возвращаться в нормальный ритм. В аптеку не заходил даже соседский котик Сом. Все и всё будто вымирали в этот момент. Лав лишь стояла за кассой, левой рукой придерживая коробку с антисептиками, а правой — пытаясь вбить код в терминал. Руки её дрожали сильнее обычного, а голова уже вот-вот, да и взорвется. И тут… Дзинь! Левая рука снова подвела — коробка соскользнула, флаконы грохнулись на пол. — Сука! Лав замерла, ожидая, что Фильм что-то скажет. Ожидая что ей опять прилетит - старая привычка, от которой сложно избавиться. Но Фильм лишь повернула голову в её сторону, будто оценивая масштаб катастрофы по звуку, и продолжила раскладывать таблетки. Лав схватилась за голову. Теперь ещё и убирать это всё. Она тихо опустилась на колени, немного пошатываясь, и начала собирать осколки. Они казались каким-то слишком большими, будто осколок зеркала в форме сердца, найденный ей вчера. От эмоций кружилась голова. Лав продолжала стоять на коленях среди разбитых флаконов, собирать осколки пальцами, которые отказывались слушаться. Капли пота скатывались по вискам, смешиваясь с запахом спирта — резким и едким, как воспоминания. Но меланхолии её наступил конец, когда дверь аптеки с треском распахнулась, ударившись о стену. — Срочно! — завопил какой-то незнакомый голос, привлекая внимание трясущейся Лав и необычайно спокойной Фильм. Врываясь внутрь так стремительно, что с полки слетели две коробки с пластырям, внутрь вошли они. Те самые незнакомки с крыльца цветочного. Снова в синих рубашках, снова какие-то слишком мечтательные, снова еле живые, но полные смешинок и нот. Одна из них держала в руках свою гитару — вернее, то, что от нее осталось. Три последние струны свисали, как кишки, а гриф был покрыт свежими царапинами. В руках девушки она казалась музыкальным трупом, чем-то отзвучавшим, но пытающимся жить. — Мне нужны струны! — Она трясла инструментом перед лицом Лав, глаза ее горели диким огнем. — Она умирает, понимаешь?! Без струн она просто кусок дерева! Лав, все еще дрожа от собственного приступа, даже не успела открыть рот, как незнакомка уже металась по аптеке, швыряя коробки с лекарствами, заглядывая под прилавок. Она будто была тут хозяином. — Где у вас тут струны?! Где?! За ней, как тень, скользила её темноволосая подруга. Пряди волос её висели у неё на лице, руки ее были большими, но такими неуверенными, словно она впервые видит мир. А лицо, такое спокойное, покрытое родниками, собирающимися в созвездия далеких галактик. В отличие от своей подруги, она не кричала. Не торопилась. Просто медленно обходила аптеку, пальцы скользили по витринам, по полкам, будто читая какую-то невидимую карту. Ее котячьи глаза останавливались на каждой мелочи — на стопках пластырей, на коробке с "ненужными вещами", на разбитых флаконах у ног Лав. Она запоминала и понимала. — Струны, прошу вас, струны! — громкая девушка упала на колени и прижала гитару к себе, будто прямо на руках её умирал близкий родственник. Наклейки на гитаре уже были еле различимы. Ей явно было очень много лет, больше, чем хозяйке. Лав, рассмотрев наклейку The Smiths, наконец пришла в себя и резко встряхнула головой: — Какие, нахрен, струны?! На мгновение воцарилась тишина. Аптека опять оказалась вне пространства и времени. Потом раздался легкий стук. Девушка с лицом - галактикой, осторожно постучала по коробке вещичек, что стояла на прилавке. Той самой, в которой вчера оказался сердечный осколок. Гитаристка подняла голову и замерла. Фильм подошла к коробке, благо постукивания позволяли сделать это в разы быстрее, чем обычно. Лав осторожно поднялась с колен. Все они встали вокруг коробочки, будто в ней нашли ответы на все тайны жизни. — Струны, струны… — шептала гитаристка, будто никаких других слов и не знала, будто струны эти излечат каждого в этой Аптеке. Фильм судорожно копалась в коробочке, которая казалась в разы глубже. Фильм и гитаристка разворачивали внутренности коробки в неясной панике слепого и сумасшедшего. Девушка с лицом - вселенной ничего не говорила. Руки ее лежали на прилавке, стукая по нему тонкими пальцами, она просто смотрела на Лав. Смотрела так, будто видела не ее дрожащие руки, не разбитые флаконы, а что-то еще. Что-то важное. Лав почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Ладно... — Фильм тяжело вздохнула, наконец нащупав ровно три струны. — Давайте вашу... гитару. Гитаристка тут же сунула инструмент ей в руки, а сама бросилась к витрине, выгребая коробки с пластырями для грифа. Она смотрела на свою молчаливую подругу и будто что-то передавала ей силой мысли. Потому что молчаливая подруга правда её поняла и начала помогать с чем-то, подбежав к витрине. — Эти! — она трясла упаковкой перед носом подруги. Подруга кивала. Явно просто делала вид, что понимает буйную натуру своей приятельницы — Они идеальные! Лав посмотрела на них, а точнее на девушку с лицом-галактикой. Та стояла чуть в стороне, держа в руках один из разбитых флаконов, который Лав не успела поднять и упаковку детских пластырей с драконами. На лице, усыпанном родинками тут же расплылась теплая улыбка, а глаза ее превратились в добрые полумесяцы, Она поймала ее взгляд — и вдруг тоже улыбнулась. Тихо. Едва заметно. И Лав поняла, что аптека приобрела еще двух жильцов. Потому что эту громкую музыку, эти теплые улыбки и странные крики так не хотелось отпускать, какими бы непривычными они не были. Вблизи эти двое казались еще страннее: волосы черные, словно смоль или гудрон на асфальте, хотя у гитаристки скорее отдают ржавчиной, глаза большие и какие-то кошачьи (острые, но добрые), а у гитаристки еще и шрам на брови, будто дополнение к бунтарскому и свободолюбивому образу творца. — Намтан, — представилась наконец девушка со шрамом на брови и, не дожидаясь ответа, встала рядом с Фильм. Ее пальцы — длинные, с обкусанными ногтями — ловко подхватили один из осколков флаконов, которые Лав уронила ранее. — Фильм, — буркнула Фильм, но голос ее дрогнул. Она хотела казаться стойкой, как обычно. А Лав лишь отвела взгляд. Эта непритворная наглость Намтан и излишняя серьёзность Фильм бились друг об друга головами, словно два быка. А ведь они только познакомились. Намтан лишь усмехнулась: — Приятно познакомиться. И тут Лав заметила, что вторая девушка, так крепко державшая несчастные пластыри, очень стеснительно дернула Намтан за рукав. Намтан хлопнула себя по лбу, будто наконец вспоминая, что она тут не одна. — Это Милк, — сказала Намтан, следуя за взглядом подруги, который устремился на Лав. — Она не говорит. Но рисует хорошо. Милк подняла глаза — темные, как две лакричные конфеты — и протянула Лав пластыри. Лав лишь помотала головой и посмотрела на Фильм. — Жаль, что я этого не увижу... Фильм, несмотря на небольшую дрожь в голосе, звучала как-то слишком… Расслабленно. Будто она знала Намтан и Милк уже не первый день и даже не первый год. Будто они уже были её друзьями. Но Лав это не удивило. Ведь даже если Фильм и была незрячей, это не значит, что она не видела вовсе. — У тебя тут три пары глаз, — вдруг высказалась Намтан, указывая пальцем на всех, кроме Фильм. — Увидишь. Много всякого увидишь. Фильм, стоявшая над гитарой, замерла. Она не видела свои руки и правильно ли она натягивает струны, она не знала с кем говорит, не видела кровь, что медленно стекает по запястью Лав, но слышала — как Лав перестала дышать на секунду. — Лав? — позвала она, совсем пропустив мимо слова Намтан. Но Лав не ответила. Она смотрела на Милк, на ее руки, покрытые тонкими шрамами — похожими на те, что есть у нее самой. И Милк тоже смотрела на руки Лав. Они будто что-то друг в друге нашли. Милк внезапно сжала ее руку так сильно, что костяшки побелели. Боль пронзила онемевшие пальцы как электрический разряд. Будто Лав опять стала живой. Лав, больше от неожиданности, взвизгнула и тут же убрала руку. — Прекрати! — Лав рванулась назад, опрокидывая баночку с ватными палочками. Они рассыпались по полу белыми червячками, перемешиваясь с хрустящими под кроссовками осколками флаконов. Дыхание девушки сбилось, на нее направились все взгляды аптеки. И вдруг она опять сумасшедшая, опять обсуждаемая и осуждаемая. А потом Лав и сама заметила кровь. Алая капля упала с ее ладони на кафель, и вдруг все стало происходить слишком быстро — слишком громко. Кап. кап-кап. — Ты истекаешь, — сказала Намтан, но ее голос донесся до Лав как сквозь толщу воды. Ее дыхание уже было еле уловимым, будто механическим выталкиванием. В легкие ей будто налили свинца. Фильм резко повернулась, ее слепые глаза казались неестественно широкими. Она узнавала эти симптомы будто слышала дрожь, что пробежала по телу Лав. Милк сделала шаг вперед. И вдруг Лав почувствовала, как пол уходит из-под ног, реальность вокруг растворяется и всё снова как тогда, семь лет назад. Больница. Белые стены. Кто-то плачет у окна. Врач что-то говорит, но слова распадаются на отдельные звуки: "нервная...", "повреждение...", "навсегда..." Лав пытается пошевелить пальцами — ничего. Рука лежит на одеяле, чужая, мертвая. Капельница капает. Кап. кап-кап. Как часы, отсчитывающие конец ее нормальной жизни. "Можешь попробовать взять стакан", — говорит медсестра. Пластик падает на пол. Вода растекается по линолеуму. Кто-то вздыхает. "Ничего, научишься жить по-новому". — Лав! Чей-то голос раздавался из-за дверей и стен туалета в подсобке. Лав сама не поняла как успела тут оказаться. Не поняла как пришла к такому состоянию. Лав стояла перед зеркалом, сжимая раковину дрожащими пальцами. Ее левая рука лежала на краю белого холода - такая бледная и неподвижная, с едва заметным тремором в пальцах. Она смотрела на свое отражение, на шрамы от капельниц на внутренней стороне локтя, на тонкие белые линии, оставшиеся от тех времен, когда она еще верила, что боль можно контролировать. Её отражение казалось чужим. Семь лет. Семь лет с тех пор, как та ночь украла у неё половину тела. Она сжала кулак правой рукой. Ногти впились в ладонь, но левая сторона оставалась мертвой, как тогда, когда она очнулась в больнице с трубкой в горле и пустотой в венах. "Ты счастлива, что выжила?" — спросил тогда врач. Лав так и не ответила. И, возможно, никогда и не сможет. Звон разбитого стекла оглушил её. Стекло треснуло с глухим стуком. Лав задышала чаще, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она даже не успела осознать, что кулак правой руки встретился с зеркалом. Осколки упали в раковину, смешавшись с каплями крови — красными, живыми, в отличие от той белой пены, что выходила изо рта в шестнадцать. Рука болела, но это была хорошая боль — та, которую она могла контролировать. За спиной скрипнула дверь. Не резкий звук Фильм, а лёгкий, осторожный шорох. Лав узнала это присутствие даже без голоса. Милк. Она стояла в дверях, её лакричные глаза скользили от разбитого зеркала к красному месиву рук Лав, затем к её лицу. Без осуждения. Без жалости. Просто - видели. В её руках был блокнот с хрустящими страницами. Она явно обращалась к нему часто. Милк протянула этот блокнот Лав. На раскрытой странице - рисунок. Они обе. Лав с прозрачной левой рукой, Милк - с заштрихованным ртом. Они держатся за руки, что покрывают не шрамы или кровь, а звезды. Маленькие, большие, яркие и не очень. Словно целая вселенная. Лав задохнулась. Ее руки все ещё дрожали. Она пыталась взять блокнот, но даже он упал на безжизненный и кровавый пол. Лав сжала кулаки, так сильно, как могла. Кровь сочилась между пальцев, но боль казалась далекой — гораздо дальше, чем та ночь семь лет назад. "Передозировка. Повреждение нервных окончаний. Полного восстановления не ожидайте", — голос врача эхом отдавался в черепе, сумасшествием очередного воспоминания. Милк стояла перед ней, держа в руках пластыри с драконами. Ее глаза — карие, как кора древнего дерева в середине леса — видели слишком много. Видели то, что Лав годами прятала даже от Фильм. Лав сжала раковину правой рукой. — Я ненавижу ее, — прошептала она, глядя на свою левую руку. — Ненавижу, что она не слушается. Ненавижу, что я не могу даже держать чашку, не проливая. Ненавижу, что… Голос дрогнул. В нем появилось что-то такое детское, что давным давно считалось умершим. Милк подошла ближе. Она не касалась Лав — просто встала рядом, глядя в то же разбитое зеркало. Потом медленно, очень осторожно, протянула руку и прикоснулась к трещине на стекле, прямо там, где отражалась левая рука Лав. Лав замерла. Милк провела пальцем по стеклу, словно стирая границу между отражением и реальностью. Потом повернулась к Лав. Пальцы Милк, такие тёплые, живые и здоровые, коснулись левой руки Лав. И случилось то, о чем Лав даже не могла мечтать — где-то глубоко, под слоями поврежденных нервов, Лав почувствовала... не боль, не прикосновение. Только слабый, едва уловимый импульс. Как первый луч солнца после долгой ночи. А затем рука ее оказалась на сердце Милк. Лав почувствовала его стук. Тихий. Устойчивый. Живой. Милк не говорила ничего. Ей не нужно было. Ее пальцы осторожно сжали Лав руку, словно напоминая: "Ты не сломана. Ты — другая. И я вижу тебя настоящую." Спустя пару минут, а может и секунд, Милк вытащила из кармана тот самый пластырь, который сама же нашла в аптеке, и йод. Лав резко отдернула руку: — Не надо. Я сама. В детстве все всегда от нее ждали того, что она может всё сама. Помощь была не правом, а привилегией. Вот и сейчас, уже в таком большом возрасте, она просто ненавидит принимать помощь. Но пальцы не слушались, у них были другие планы. Пластырь выскользнул, йод упал на пол, который и так уже был заляпанный кровью. Внезапная волна ярости накатила, горячая и беспощадная: — Черт! Черт, черт, черт! — она рухнула на пол и стала бить кулаком по холодному, мокрому кафелю, чувствуя, как осколки впиваются в кожу. — Почему я не могу даже это, почему?! Первые пару секунд Милк просто наблюдала. Она дала Лав время обработать ситуацию, дала время выплеснуть всё то, что копилось годами. А потом опустилась на колени прямо в лужу йода и крови. Она взяла Лав за запястье — крепко, но нежно. Ее пальцы скользнули по шрамам от капельниц, по тонким белым линиям, по дрожащей коже. Медленно, не отрывая глаз, Милк поднесла их соединенные руки к своим губам и поцеловала костяшки Лав — именно там, где дрожь была сильнее всего. Ее дыхание обожгло кожу. — Ты... — голос Лав сорвался. Милк улыбнулась. Всего лишь. Но в этой улыбке было больше понимания, чем в тысячах слов, которые Лав так и не услышала. Лав почувствовала, как жар разливается по щекам, но... рука больше не дрожала. Вообще. Милк аккуратно приклеила пластырь с драконом — теперь уже без возражений. Ее пальцы задержались на запястье Лав на секунду дольше, чем нужно. Обещающе. — Спасибо, — прошептала Лав. Впервые за пять лет это слово не обожгло горло. Милк сидела перед ней, держа ее окровавленную руку в своих. Ее лакричные глаза не выражали ни жалости, ни страха — только понимание. “Ты здесь,” — шептали ей глаза Милк. И Лав вдруг осознала: Она действительно здесь. Не в той больничной палате. Не в прошлом. Здесь, в аптеке, где пахнет йодом и мятными леденцами. Где Намтан опять несется за чем-то жизненно необходимым, громко ругаясь. Где Фильм стоит рядом, ее пальцы сжимают край прилавка так, что костяшки побелели. Там, где никогда не бывает тихо, где Намтан играет что-то неумелое, но радостное, Фильм напевает эту же мелодию себе под нос, а за окном аккомпанирует сверчок. Где всё ещё осталось что-то живое. И где Милк... Милк все еще держит ее руку. Лав медленно выдохнула. Милк улыбнулась. Это милая улыбка, которая уже въелась в сознание Лав. Она стоила всех разбитых зеркал в мире. Лав посмотрела вниз — на ее руке красовался пластырь с драконом, аккуратно наклеенный длинными, осторожными пальцами Милк. На лицо ее приземлилась нежная ткань платка, которым Милк вытерла ее вспотевший лоб. Ощущение какой-то страшной катастрофы и неизбежности постепенно пропадали. Лав снова чувствовала себя нормальной. Ты знаешь… — прошептала Лав. Ей не нужно было объяснять дальше. Эти янтарные глаза видели все - и пустые блистеры под кроватью, и записку "прости", и то, как левая рука предательски дрожала, когда шестнадцатилетняя Лав пыталась набрать номер скорой... Милк прижала ладонь Лав к своему запястью - под тонкой кожей пульсировала вена. Они вместе медленно поднялись и умыли руки, будто оставляя всю эту ситуацию в прошлом, будто очищаясь от всего, что когда-то было. Где-то за спиной Намтан заиграла на гитаре фальшивый аккорд. Звук вернул Лав в реальность. Намтан появилась внезапно, видимо это было ее фишкой. Милк все еще держала Лав за руку - теперь осторожно, почти нежно, проводя пальцем по шраму от внутривенного катетера. И в разбитом зеркале их отражения вдруг перестали быть сломанными. Намтан, также осторожно, как Милк, подошла к Лав и взяла её левую руку. Она крепко-крепко прижала ладонь Лав к струнам гитары. — Чувствуешь? Лав не чувствовала. Но струны дрожали, отдавая едва заметные импульсы телу Лав — Намтан играла что-то тихое, почти неслышное. — Это «Blackbird». The Beatles. — Намтан усмехнулась. И Милк прыснула рядом, едва слышно, будто не посмеявшись, а чихнув. — Если не чувствуешь — слушай ушами. Если не слышишь — смотри. Лав моргнула. Она чувствовала всё больше с каждым новым аккордом. Чувствовала, слышала и видела. — Я... — Тихо, — Намтан положила на гитару руку Милк. — Главное — звучит. Лав не ответила. Она смотрела на Милк, на ее руку, что лежала на гитаре, а потом на губы, которые никогда не произносили слов, но говорили так много. На её руки, превращающие боль в искусство. На её глаза - темные, как шторы в коридорах той больницы, где Лав впервые захотела жить. Фильм стояла в дверях ванной, её слепые глаза были направлены куда-то в пространство между ними троими. Концерт Намтан длился ещё очень долго, а мелодии повисли в воздухе, густые и тягучие, как сироп от кашля. Аптека больше не была тихой. В ней звенели осколки, смех и первые аккорды на новых струнах. В ней было двое новых безумцев. И, возможно, именно этого им всем и не хватало. Лав посмотрела на пластырь с драконом. На Милк, которая все еще держала ее руку. На Фильм, что опять о чем-то спорила с Намтан. На гитару, на старые струны, сложенные в коробку с "ненужными вещами". Она достала из кармана пустую упаковку от таблеток — ту самую, что нашла в кармане брата в тот день и сжала в кулаке. Милк тоже всё ещё на нее смотрела. И всё ещё держала её за руку. Уже не такую холодную и мертвую. Они стояли возле витрины. Лав показывала Милк всё в округе, на случай если Намтан опять срочно что-то понадобится. Милк, такая кошачья и звёздная, взяла маркер и нарисовала на гип совой руке у манекена в витрине маленькую черную птичку. А Лав лишь дописала: “Я всё ещё здесь”. Она глубоко вздохнула. Первый вдох — пыль. Второй — лекарства. Третий — что-то новое. Что-то живое. Аптека больше не была "Аптекой". Теперь она была Домом.