Равновесие

После конфликта с её семьей, наша связь стала нашим безусловным убежищем. На публике — союзники, действующие с холодной логикой. В моей комнате — правда. Мы встречались поздно ночью. Моя комната, где царила тишина, была идеальным прикрытием. Никто не ожидал от меня, отстранённого ученика, гостей. Ирия сидела на полу, прислонившись к кровати. Мы не говорили о героях, мы говорили о ничем, что было для нас важнее всего. О том, как она находит покой, когда никто не смотрит.       — Я больше не думаю о том, чтобы быть идеальной, — сказала она, переплетая наши пальцы. — Рядом с тобой я чувствую себя настолько реальной, что могу позволить себе не играть. Её присутствие приносило мне покой, которого я никогда не знал. Моя внутренняя температура стабилизировалась. Та сторона, которая раньше была гневной, сейчас излучала мягкое тепло, а другая сторона давала мягкую прохладу. Это было дыхание, которое я нашёл только с ней. Я обнял её. Я поцеловал её. Наш первый раз был взрывом, спровоцированным напряжением, но сейчас это был медленный, глубокий, неизбежный процесс. Признание того, что мы уже одно целое. Мы перебрались на кровать. В темноте не было масок, только откровенность и доверие. Мы изучали друг друга не как Героев, а как людей, у которых никогда не было шанса на безусловную близость. Это была не только страсть, это было подтверждение того, что мы оба не одиноки. В тепле одеяла мы успокаивали друг друга. Каждое прикосновение — это было согласие на то, чтобы быть слабым, настоящим и любимым. Это было просто, но важно. Когда мы лежали вместе, я чувствовал, как её присутствие наполняет мою комнату, вытесняя все старые тени и требования. И я знал, что моё равновесие всегда будет лежать рядом со мной.

***

Момент из воспоминаний взрослой Астерии

Ночь. Моя комната. Я была всегда так осторожна с моей силой, чтобы она не дала трещину. Но Шото... Он просто обнимал меня, и я чувствовала, как весь мой свет, вся моя тревога, находит покой. Он не пытался её контролировать. Он просто давал ей место. Это важнее страсти. Это — выживание.

***

Мы патрулировали секцию города, где всегда было слишком тихо. Наши временные лицензии давали нам право быть здесь, но причина, по которой я здесь, была совсем не в геройстве. Я переехала в Японию полгода назад. Моя цель — Академия, статус Героя — это был просто инструмент. Инструмент, купленный за годы безупречного актёрства и моделинга, все деньги и связи, которые я накопила, чтобы выследить его. И вот он. На стене полуразрушенного склада — знак. Тот самый, который Люциус оставлял на дверях старого дома в Польше после того, как это произошло. И рядом с ним, прикреплённая скотчем, старая, выцветшая фотография. Меня всю пронзило. Я замерла, а всё моё внешнее спокойствие рассыпалось. Я чувствовала, как Шото, стоявший рядом, ощущает резкий сдвиг в моей температуре. На фотографии были мы: Майя Руцберг и я. Две пятилетние девочки, счастливо улыбающиеся. Я увидела её: каштановые вьющиеся волосы по плечи, зелёные, как лес, глаза. Глаза, которые угасли по вине этого человека.       — Майя, — это слово вырвалось у меня из груди. Я знала, что он в Японии, но я не знала, где. Я следила за ним по связям, ждала знака, но увидеть его вот так, на патруле, в метре от меня...       — Это он. Люциус, — прошипела я. Я была в шоке. Я думала, что буду готова. Я готовила свою речь, свой план, но сейчас я была снова пятилетней девочкой, которая стояла рядом с телом Майи. В этот момент раздался голос, который мгновенно очистил мою ярость. Он был спокоен, уверен, и он шёл прямо с крыши.       — Я вижу, ты нашла мою маленькую выставку, Астерия, — голос Люциуса. — Ты думала, что твоя маска Героя спасёт тебя от ответственности? Он говорил, как будто знал, что его нападение на Майю, в том старом сарае, когда его сила вышла из-под контроля, было случайным, но для меня это всегда было убийством.       — Ты стала Героем, чтобы спасать? Какая ирония! Ты не спасла свою лучшую подругу! Я чувствовала, как моя внутренняя сила начала пульсировать, вырываясь наружу. Мне хотелось сжечь его, ослепить его, заставить его почувствовать боль, которую я чувствовала все эти годы, готовясь к этому моменту.       — Не смотри на него, — это был Шото. Его голос был абсолютным якорем, а его объятие — резким, спасительным холодом, который прорвался сквозь мой внутренний жар. Он не отталкивал мою месть; он стабилизировал её. Люциус, игнорируя меня и целясь в мою ярость, направил свою силу. Воздух закрутился, наполняя пространство ослепляющими иллюзиями — я видела, как зелёные, как лес, глаза Майи закрываются. Я закрыла глаза. Я сосредоточилась на Шото. На спокойствии его объятий, на холодной логике, которую он излучал.       — Твои деньги и твоя ложь привели тебя сюда! Но теперь твоя месть закончится провалом! — кричал Люциус.       — Нет, — прошептала я, открывая глаза. Моя сила больше не билась в агонии. Она стала ножом. Я использовала её, чтобы пронзить пелену иллюзии, ища единственную точку разрыва в его защите.       — Справа! Он отвлёкся на моё прошлое! — крикнула я. Шото не стал сомневаться. Он отпустил меня и мгновенно направил точечный, мощный импульс своей силы точно по указанной мной координате. Люциус, не ожидавший такой синхронизации, был сбит с ног. Его иллюзия исчезла. Я посмотрела на него, лежащего на крыше, и в моём сердце была не просто ярость, а новая, холодная решимость.       — Я не провалюсь, Люциус, — сказала я. — Я не пятилетний ребёнок. Мы не забрали его. Люциус ускользнул, как тень, пока мы вызывали полицию. Но это не имело значения. Я получила контакт. Моя охота только началась, и теперь у меня был союзник.

***

<«Интервью взрослого Тодороки»:

Когда она произнесла имя «Майя»... Я почувствовал, как мир вокруг нас сжался. Это была не просто месть. Это была незаживающая рана. Я знал, что должен быть её якорем. Люциус хотел, чтобы она сгорела в ярости. Я должен был стать льдом, чтобы направить её, не погасить. Не дать ей сломаться.