Охота

... Влажные салфетки с едким запахом спирта стали тяжёлым, липким комком в его ладони. Пальцы дрожали, кожа прилипала к пластику. Нужно было стереть кровь с лица, она текла по щеке густыми алыми дорожками, собираясь у подбородка и падала на пол, оставляя капли, похожие на ртуть. Ги Хуну это не понравится. Он не выносил запаха крови. Не выносил вида насилия. Не выносил того, как лица людей искажаются от ужаса, а рот превращается в источник крика. Он всегда был мягким. Слишком. Как резиновая игрушка, сжимаемая судьбой и людьми, пока внутри что-то не лопнуло. Семья удержала его на плаву ненадолго, дочь стала последней нитью, за которую он цеплялся, чтобы не упасть. Но у любой ремиссии есть срок. Когда поддержки нет, падение неизбежно. Так и он — проснулся. — По… жа… луйста… госпо… дин… не убивайте… Голос дрожал, звучал глухо, словно рождался не из горла, а из страха. Но его это не тронуло. Для него люди всегда были смесью грязи и жалких попыток оправдаться. Ги Хун верил в искру, а он верил в собственные идеалы. — Сэр… про– Одно слово. Одно движение. Лезвие мелькнуло в свете старой жёлтой лампы, словно вспышка фотоаппарата. В следующее мгновение всё утонуло в звуке, бульканье, хрип, сип, короткий треск кости, и тишина. Кровь растекалась по полу, покрывая бетон тонкой, живой плёнкой. Без маски все они обычные куски мяса, а он их мясник. Треугольный солдат ещё дышал, но глаза уже стекленели, и в них отражался тот, кто стоял над ним его убийца. Он моргнул Вовремя он все-таки проснулся Эти игры станут отличными охотничьими угодьями.

***

— Всё хорошо, Ги Хун? Слова Чон-бэ проходили сквозь вату. Он слышал их, но не улавливал, не мог поймать смысл, который хотел донести до него лучший друг. Сегодня должна была начаться третья игра, а он всё никак не мог избавиться от кошмара, который преследовал его с рассвета. Солдат ранга треугольник, без маски, ещё совсем молодой парень. Кожа рваная, тело в полосах, будто свиное, подвешенное на крюк в мясной лавке. Капли крови стекали по шее, и каждый удар сердца отзывался эхом в висках, в пустой голове. Пусть это будет сон. Пусть это будет сон. Нет. Нет… он не мог вернуться. — Ги Хун! Он дёрнулся, воздух вырвался из лёгких. Миг и всё исчезло. Перед глазами снова комната полная людей с номерами, еда в руках, а напротив обеспокоенный взгляд Чон-бэ. Где-то вдалеке, чуть в тени, среди кроватей на них смотрели Ён Иль и Джун Хи. Дэ Хо стоял в очереди, нервно оглядываясь. Щибаль. — А… да-да, всё хорошо. — Я волнуюсь за тебя, друг. У тебя снова это состояние… знаешь, как тогда, когда умер твой отец. Господи, ты тогда так же смотрел в никуда… Ах да. Когда умер его отец. убил его. Рей. РЕЙ. Нет. Нет, он не вернулся. Он не мог вернуться. Врач говорил, что всё под контролем, что теперь он в ремиссии. Но какое там «теперь». Уже неделю он не пил лекарства. После смерти того психопата с русской рулеткой руки не поднимались их взять. Щибаль. Он забыл. В висках начало гудеть. Взгляд расфокусировался, будто кто-то медленно выкручивал болты внутри головы. — … Хорошо, что ты при— — Чон-бэ, — голос стал хриплым, сухим, как будто песок застрял в горле. Ему явно было плохо. — Я пойду подготовлюсь. Постой с Дэ Хо. Мне нужно прийти в себя. В воздухе висел раздражающий, липкий запах варёного риса и пота. Люди вокруг ели, будто ничего не происходит что с ними не так, а он шагал вдоль ряда, не чувствуя ног. Где-то над головой тусклая лампа вспыхнула и снова погасла. Под сводами общежития звуки казались слишком громкими. Ложки царапали металл, кто-то кашлял, кто-то шептал молитву. Заткнитесь. Всё сливалось в гул, в котором вдруг прорезался чужой, тихий, будто тянущийся из глубины черепа шёпот:       «Ты ведь знал, что я вернусь, Ги Хун. Знал».

Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись.

Он обернулся. Пустота. Только белые стены и лица под масками. Люди. Цифры. Сверху деньги. Ладонь машинально коснулась щеки: кожа липкая, горячая, будто там снова была кровь. Нет. Это просто остатки сна. Просто воспоминание. Но внутри, под кожей, что-то дрогнуло. Старое до боли в руках, знакомое, гнетуще тёмное. Оно шевелилось угрем, шипело и дышало. И в этом дыхании, шёпоте он снова услышал Рэя. Мясника

***

Все произошло слишком быстро, когда он решился всё-таки начать восстание. Наверное, толчком стала смерть Чон-Бэ, но настоящим ударом потеря Ён Иля. Этот человек слишком глубоко засел в его сердце. Коснулся его души, завлек так сильно, что хотелось взять за руку и не отпускать. Ён Иль был как опора, надёжный, тот, кто просто рядом, без слов, без обещаний, и этого было достаточно. С ним даже тьма казалась мягче, светлее. “Гихун-сси прости” Ги Хун старался держаться. Старался, но теперь всё кончено. Всё кончено. Он смотрел на пустоту. Воздух не проходил в лёгкие, хотелось кричать, но горло не слушалось. Всё стало далеким, как через искаженное стекло: люди, крики, стены, розовые солдаты, Фронтмен. Он видел их, но не чувствовал. … … А потом что-то в нём щёлкнуло, мир словно изменил цвет. Стал красным. Кроваво-красным. В груди исчезла боль, а пульс стал ровным. Слёзы высохли, и на их месте появилась улыбка. Спокойная. Холодная. … … Он поднял голову. Теперь в каждом движении была сила, отстраненность. В каждом вдохе — азарт. Всё, что мучило, растворилось, будто его никогда и не было. Они любят игры. Игры без правил. Но он знает. И он их научит. Игры бывают разные. Эта будет последней. Кровавой. Без пощады. Охота Рея началась