Выпускной с привкусом зависти

      Странное, липкое чувство разливалось на тонких гранях души, которые шелестели волосами цвета весны — светлой сирени.       Сидя на выступе лестницы во дворе школы, Исаги смотрел в спину Рео, смеющегося каким-то знакомым своей мягкой ластящей улыбкой. Вокруг тепло, знойно, жарко, Йоичи тошнит от общей суматохи выпуска.       Последний год подошел к концу, одноклассники встречаются в жизни по чистой случайности, но Исаги от чего то думает, что больше никогда не увидит Микаге лично, только по новостным каналам. Да и какая разница-то? Дружба не бесконечна, когда-нибудь их пути бы разошлись, они найдут новых знакомых с которыми проведут еще немного времени из своей жизни.       Губы Исаги поджимаются в тонкую линию от любой мысли о нем. От чего так теснило в груди, что так расстраивало.       Долгожданная свобода ничуть не радовала, вид Рео издалека тоже, но вот он ловит взгляд Исаги и лучше не становится. Ему улыбаются все также светло, подбегая и присаживаясь рядом. Говорит он как прежде, делает все как раньше, но бесконечная грусть никуда не уходит.       Голос. Поставленный, уверенный, такой правильный, идеальный, приятный, у Исаги удивительно много эпитетов для человека не интересующегося хоть толикой привязанности к людям. Но он уверен, дело в Рео, по отношению к нему в людях просыпается только лучшее.       Рео. Рео. Рео.       Одно только его имя, складное до нельзя, емкое, удобно лежащее на языке, который буквально только что что-то лепетал, кажется, Исаги не услышал. Но Рео и неважно, он в хорошем настроении, треплет темные волосы, ерошит и без того неуложенный беспорядок и Йоичи чувствует что перестал дышать пару часами ранее, иначе почему так трудно сделать вдох.       Он хочет ответить, не может, губы только приоткрываются, но ничего не произносят, обхват плеча вокруг шеи жжет и душит, хотя лежит совсем невесомо. Рео как-будто этого не видит, все держит руку на нем, будто приласкал уличного кота, а задушенное чувство растет похожее на бесконечный, пожираемый все внутренности голод. Страх, питаемый гниющей обидой и чем-то еще.       Хочется вырвать сердце со всеми сосудами следом, иначе он не знает, как выплеснуть всю эту горечь наружу.       Исаги неизвестно из какого измерения берет силы улыбнуться и начать отвечать, вести последний диалог, последнюю ниточку между ними.       Все это грустно, печально, бывает. А потом Рео встает. Уходит. И ниточка обрывается. Исаги плохо, ужасно, не знание, страшно, словно его внутренности все перевернулись.       Он вздрагивает, когда слышит голос мамы, которая отошла по ощущениям очень давно. Исаги смотрит на нее сквозь пелену, как через трещину в сознании. Она это замечает, волнуется.       — Что с тобой, милый?       — Мам, — слюна вязкая, липкая, губы едва двигаются, когда Исаги встает, чтобы к ней подойти — мне нехорошо.       — Ох, кажется ты перегрелся, — говорит она ласково, беспокойно, трогая за щеку. Йоичи ластится, но все не то, совсем не так, ему это не просит облегчения.       — Не стоило так долго сидеть на солнце.       Исаги улыбается и мягко кивает, соглашаясь, всего его надвое, трещит по швам каждый уголок, секунда разрывает от того, чтобы расплакаться навзрыд крупными слезами по лицу.       Скребет грудную клетку, ему никогда не было так плохо. Внутри горит огнем, тошнит от попытки сдержать непреодолимое чувство, но куда еще, куда его деть.       Ведь любит. И любит обреченно.