I love you, I'm sorry

      В последнее время дела у Шарля шли отнюдь не в гору. Больше всего его, конечно же, угнетали проблемы в команде. Он готов был поклясться, что что угодно было лучше его машины. Последней каплей для него стал Гран-при в Остине. Тогда, не справившись с пятнадцатым поворотом, он в буквальном смысле проехался вдоль стены, прикусывая язык, чтобы не выругаться прямо в радио на всю команду, машину и себя. Гонку он и так не выигрывал, проходя пятым во всём этом потоке машин, готовых съесть несчастного монегаска. — Карлос, она буквально не едет! — возмущается парень, сидя в комнате отдыха вместе с другом, который крутил в руках свою кепку с логотипом Williams. — Я прекрасно это знаю, я ездил в ней, — отшучивается Сайнс, наконец поднимая глаза на друга. — Давно понятно, что это гнилое дело. Они даже не пытаются сделать лучше.       И Шарль знал, что его друг прав. Ferrari уже много лет была тонущим кораблём, с которого ему, по-хорошему, стоило бы бежать, да только сил не хватало. Дело было даже не в подписанном, словно кровью, контракте. Что-то своё останавливало его — детское чувство надежды и веры, с которым он смотрел на красный болид ещё с детства. Он не просил большего, лишь хотел быть услышанным своей же командой.       «Они даже не пытаются» — крутилось в его голове до самого конца дня, оседая липкой массой в горле, не давая вздохнуть и давя на виски. Это заставляло Шарля тяжело вздыхать, чтобы хоть как-то снять напряжение в груди, которое с новой силой возвращалось в ту же секунду, как он пытался избавиться от него. Это не могло быть так несправедливо, просто не могло!       Лежа в кровати своего номера с шикарным видом на город, в полной темноте, он думал о других гонщиках, что сияли сегодня, о их болидах, стратегиях и победах. Сравнивал их с собой, не понимая, почему всё именно так. Он думал о McLaren, о том, как перед самой аварией его прижимал Оскар Пиастри, заставляя всё тело напрячься и не позволить себя обогнать. Думал о своём напарнике — Льюисе, который, так же как и он, старался сделать в прямом смысле «хоть что-то», чтобы не упасть в грязь лицом.       Больше всего он думал о Максе Ферстаппене — том, кто сиял больше всех, сегодня, всегда. Заставлял Шарля напрягаться от волнения перед гонкой, во время и после неё. Он был достойным противником, и Шарль иногда думал, что не ровня ему. Но когда они шли на равных, трасса становилась полем боя лишь для них — и тогда он чувствовал невероятное. Всё его тело кричало короткое: «Действуй!» — и он действовал. Показывал себя так, как нигде больше. Доказывал всем, что он может, особенно Максу.       После гонки они обсуждали это с неприкрытой радостью. И даже если Шарлю в таком бою было суждено проиграть, он был счастлив просто быть на этом месте. — Это было круто, — сдержанно, но с улыбкой подмечал Макс, пару раз хлопая товарища по спине. — Не сравнится с вами, победитель, — подкалывал его в ответ Шарль, и они разбегались в разные стороны, ведь интервью не ждут. Но монегаск провожал его взглядом — столько секунд, сколько позволительно смотреть на соперника, пока вы под прицелом камер. Позже он отмахнётся от этого, забудет и не придаст значения своим взглядам и замирающему сердцу при виде того, как нидерландец гордо стоит, выпячивая грудь, пока звучит гимн его страны. Слишком гордый и собранный. Слишком Макс Ферстаппен.       Леклер возвращается с небес на землю, проводит руками по лицу, чтобы прийти в себя, и встаёт — лишь для того, чтобы дойти до мини-бара и взять оттуда газировку. Хотелось потянуть руку к алкоголю, но, вовремя остановив себя, он меняет направление в сторону пепси. Ему только не хватало алкоголизма от несчастной жизни. Вернувшись в кровать, он включает какой-то фильм на телевизоре, вздыхая и стараясь отвлечься.       Мысленно он всё ещё был на трассе злополучного Остина — нервно вздыхал каждый раз, когда воспоминания возвращались к моменту вылета, перебирая пальцами край футболки и отводя глаза в сторону, к окну. На секунду он, словно заворожённый, смотрел на вид, открывавшийся перед ним. Ночной город жил своей жизнью. Он встал, вышел на балкон и слушал, как гул голосов, множество машин и музыка снизу смешиваются в едином танце, заполняя его мысли чем-то, кроме личной трагедии.       Вылет домой, в Монако, был только завтра днём, что означало: у Шарля была целая ночь, и он хотел как следует оторваться. Собравшись наспех, он вызвал такси и уехал в довольно приватный клуб, где его с малой долей вероятности могли узнать.       Один, второй бокал — и музыка вместе с бегающими огнями прожекторов делает своё дело. Шарль расслабился, танцевал, иногда возвращаясь за барную стойку, чтобы заказать ещё один стакан. Но счастье длилось недолго — его окликнул знакомый голос, положив руку на плечо. Леклер тут же обернулся.       Через затуманенное алкоголем сознание он узнал Макса. Тот сразу заговорил, но Шарль не слушал, пытаясь понять, какого чёрта Ферстаппен тут делает. И тут же вспомнил: он сам узнал об этом месте через Макса — пару лет назад, когда Леклер почти взял победу на этой трассе. Тогда, слово за слово, и два знакомых уже выпивали одну за другой стопку прямо за этой стойкой. — Привет, — говорит монегаск, совсем отвлечённо от слов Макса. — Ты точно в норме? — тут же спрашивает тот, видя, что товарищ уже «в зю-зю». — Да, спасибо, что спросил. Присоединишься? — указывая на место рядом, говорит Шарль сквозь музыку.       Он видит, как Макс отводит глаза, думает пару секунд, поджимая губы и скрещивая руки на груди. — Знаешь, я больше предпочитаю посидеть на диване. Там как раз парочка свободных. Как смотришь на это? — парирует Макс, тут же заказывая себе маргариту.       Пара фраз, перекинутых между ними, — и вот они уже сидят подальше от всей суматохи. Шарль жалуется на неудачи в гонках, на болид, больше похожий на ведро с гайками. Они обсуждают ход гонки, но, по большей части, Макс лишь кивает, гудит в ответ на слова друга и изредка добавляет что-то от себя.       Излив душу, Шарль чувствует, что это выжало из него все возможные силы. Он смотрит на товарища, который уже вовсю рассказывает о чём-то, что произошло в команде «быков». Ничего секретного, но явно то, чего он не сказал бы на интервью. Даже сквозь алкогольную дымку Леклер собирает себя в кучу, пытаясь слушать друга, отвлекаясь на его горящие глаза, когда тот говорит о том, что недавно его очень обрадовало.       Всё это — весь он, Макс — было всем, о чём мог думать монегаск. Он не признается себе в этом никогда, спустит на тормозах, оправдавшись алкоголем. Всё, чтобы проигнорировать слона в комнате под названием «уж слишком сильное восхищение Максом Ферстаппеном». Он вспоминает, как в детстве они боролись друг с другом, не понимая, как это переросло в товарищество, в котором Шарль не мог описать своих чувств к гонщику иначе, чем восхищением. Он не завидовал Максу, не старался быть как он — ему просто было приятно быть рядом, наблюдать, как чемпион с ним общается, как ездит, даёт интервью, отмахиваясь от бестактных вопросов. Во всём этом он был так хорош, что это захватывало дух.       Гонщик Ferrari не помнил, как оказался дома. Проснулся утром с болью в висках и сухостью во рту. Недовольно мычал, пытаясь прийти в себя. В голове всплывали картины ночи: гонщик Red Bull в огнях ночного клуба, выпивка, до которой он запретил себе прикасаться, пока был в отеле. Все чувства, испытанные ночью, навалились с новой силой. Горечь, облегчение, заворожённость при виде того, как живо Макс рассказывал о том, что Шарль, на свою голову, так и не запомнил. Да и по правде — не смог бы: уж слишком сильно алкоголь ударил в голову монегаска.       Он не рассчитывал, что выпьет так много. Настолько, чтобы не помнить, чем закончилась ночь в клубе и как он попал в номер. Времени вспоминать не было — нужно было собирать вещи и ехать в аэропорт, чтобы скорее попасть домой и отдохнуть пару дней, после чего снова начнутся рекламные съёмки, интервью и общение с таким ненавистным Шарлю пиар-отделом команды. Что вообще может быть утомительнее съёмок контента, когда приходится выдавливать эмоции на потеху публике?       Шарль был дома уже к ночи. Измученный событиями дня и головной болью, от которой не помогала ни одна таблетка, он упал на кровать без задних ног, засыпая под сообщения Пьера — прямо в разгар их переписки о том, как его во время самобичевания настиг сам Макс Ферстаппен, аки ангел-хранитель.       Следующая остановка — Мексика. Шарль был готов выложиться по максимуму после хороших выходных и довольно удачных интервью и фотосессий для пары реклам. Прилетев в Мексику и только завидев трассу, на которой ему предстояло провести следующие дни, он сразу почувствовал подъём рабочего духа. Может быть, от этого, а может, от простого везения — тренировки прошли удачно, как для Леклера, так и для его напарника по команде. Монегаск даже на секунду забыл о сокрушительном провале в Остине, довольный собой и поведением машины на трассе.       День гонки обещал быть ясным, что придавало ему ещё больше уверенности в себе и в машине. На этот раз в квалификации сиял Ландо Норрис, кровью и потом завоевавший поул-позицию, оставив своего напарника Оскара Пиастри на четвёртом месте, разделив начало решётки с Джорджем Расселом на втором и Шарлем на третьем. Конечно, это была ещё далеко не победа, но парню, изголодавшемуся хоть по какой-то надежде на неё, этого было достаточно, чтобы восторженно отвечать журналистам на вопросы. В такие моменты ему даже не приходила мысль о том, что всё, что он делает, — лишь крошки со стола, которые ему любезно позволили подобрать. Никто бы не радовался третьему месту в квалификации, но никто и не был на месте монегаска. Отбросив лишние мысли, он продолжил погружаться в работу, обсуждая с механиками, что можно было бы подкорректировать, зная, что шанс, что его услышат, равен почти нулю.       День Гран-при выдался приятным: лёгкая прохлада и солнце, которое лишь иногда пряталось за тучи, позволяли не щуриться от противной яркости. Довольно мыча, парень двигался по коридорам паддока прямиком к гаражам Ferrari, отсчитывая минуты до гонки, пока сердце отдавало удары прямо в голову, заставляя Леклера тяжело дышать в предвкушении битвы, исход которой он предпочёл бы не предугадывать, а показать всё, на что способен. — Удачи, — коротко сказал он Хэмилтону, на что тот лишь улыбнулся. — Тебе она пригодится больше, — спокойно ответил Льюис, и гонщиков тут же позвали занять свои места.       Шарль готов был поклясться, что стоило ему оказаться на стартовой решётке, как тёплое ласковое солнце превратилось в раскалённое оружие пыток, поднимавшее градус волнения с каждой минутой. Он видел, как воздух над асфальтом прямо перед ним дрожал, а он дрожал вместе с ним. Прогревочный круг дался Шарлю трудно — лишь морально. Было тяжело сосредоточиться, когда ставки были так высоки.       Он глубоко вздохнул под шлемом. Воздуха критически не хватало; впереди — два болида, всё, о чём он мог думать. Всего два впереди — редкость, которую нельзя упустить. Над ним вспыхнули красные огни. Он больше не думал о соперниках, только об асфальте под ним и о том, что нужно выложиться на полную. Один. Два. Три. Четыре. Пять.       Секундная тишина, после которой звуки моторов оглушительно рвут воздух. Колёса визжат — машины срываются со своих мест. Леклер идеально ловит сцепление, выстреливает с третьей позиции и на мгновение оказывается наравне с Расселом в первом повороте. Контакт почти неизбежен, но Джордж держит линию, и Шарль вынужден уступить, лишь скользнув взглядом по зеркалу и тихо выругавшись по-итальянски, продолжает гонку, приковав всё внимание к дороге перед собой. — Спокойно, Шарль. Длинная гонка, — трещит в наушниках голос инженера.       Но спокойствие — роскошь, недоступная на скорости триста километров в час, под раскалённым мексиканским солнцем и гулом трибун. Он не мог их подвести. Он не мог подвести себя.       Круг за кругом он преследует. Тормозит чуть позже, ловит апекс точнее, чем позволяет разум. В одном из поворотов задняя ось скользит — секунду он видит гравий, и только чудом удерживает машину. Пот противными каплями стекает по шее, заставляя его морщиться. Пульс в такт оборотам двигателя. Перед глазами — болид Рассела, серебристая вспышка, недосягаемая и манящая. Он едет, скользит, ловит каждый миллиметр траектории. И на одном из поворотов выходит бок о бок с Расселом. Две машины — параллельно, на пределе сцепления. Дрожит руль, скрипят тормоза, пахнет жжёной резиной.       Мгновение — и Рассел остаётся впереди. Шарль отпускает газ на долю секунды. Всего долю, но она решает всё. На последнем круге он видит впереди Норриса — тот уходит в закат, почти летит. Рассел — второй. А он — третий. И всё равно не может не улыбнуться под шлемом: в этом пекле, среди ревущих сердец и искр тормозов, он чувствует себя живым как никогда. Он третий, он не вылетел. Для себя самого — он победитель.       Рёв мотора сменяется на рёв толпы от вида того, как Шарль стоит на подиуме и искренне улыбается толпе в красных кепках. Дальше всё как в тумане: интервью, поздравления команды — сдержанные, но всё же поздравления, разговоры между победителями гонки и слабый, почти призрачный вкус шампанского на губах. Только тогда он замечает того, кто сегодня остался в тени — Макса Ферстаппена. От улыбки, которая сопровождала его после гонки в Остине, не осталось и следа. Да какая улыбка — лица на нём не было. Он нервно отмахивался от пары инженеров, которые, кажется, пытались понять, почему болид ехал так плохо.       В своей трагедии Макс был до ужаса притягателен. Тяжёлый взгляд, направленный в пустоту, разгорячённое лицо и тело, полное напряжения. Всё это заставляло остановиться и смотреть на него вечность. Он видел его таким и раньше — молчаливым, раздражённым. Но на этот раз в глазах была ещё и усталость. Монегаск мог её понять. Шарль наблюдал, пока на него не обратили внимание камеры. Тогда, отмахнувшись, он направился в гараж Ferrari — заканчивать свои дела на сегодня.       Почти сразу ему выдали приглашение на afterparty. Конечно же, он им воспользовался, прибыв в клуб вовремя, минута в минуту. Всё внимание было приковано к Ландо, но и Джорджа с Шарлем их минута славы не обошла стороной. Ох, как же Леклер был счастлив, находясь в блаженном удовлетворении. Он пил, танцевал, смеялся, с интересом разговаривал со спонсорами и принимал поздравления. Алкоголь лился сладкими реками, и он, уже почти теряя сознание, увидел на вечеринке того, кого не ожидал — Макса.       Тот стоял чуть поодаль, чтобы не привлекать внимания, но и не особо стремился включаться в веселье. Шарлю было непонятно, зачем он вообще пришёл, если даже не пытался отвлечься от чувства поражения. Оглянувшись по сторонам, он решительно направился к товарищу, лишая того возможности побыть одному и допить свой стакан виски. — Макс, привет! — с улыбкой произнёс Шарль, поправляя официальный костюм.       Макс секунду думает, вскидывая бровь: — Привет. Веселишься, я смотрю, — он одаривает короткой улыбкой Леклера, но за стеклянными глазами — пустота. Монегаск старается об этом не думать, тяжело вздыхая. — Да, тебе бы стоило присоединиться. Что смотришь-то? — снова молчание. — Мне, в общем-то, и тут хорошо, — отрезает Ферстаппен.       Да, они были товарищами, но не друзьями. У Шарля не было права просто взять и вытащить его за рукав на танцпол. А может, он просто не мог себе этого позволить. От этого, пожав плечами, он разочарованно хмыкнул. — Ладно, но если что, я буду у бара. Присоединись. — И тут же уходит.       Он даже не собирался идти к бару — его маршрут лежал к коллегам. Но, чувствуя себя обязанным Максу за ту ночь, он всё же сел за стойку, заказал лёгкий напиток и пару раз обернулся, в непонятной даже для себя надежде, что чемпион всё-таки одарит его вниманием.