Хорошо забытое старое

Я тонул. Опять. Мои щёки обжигали слëзы, которые текли ручьём из моих глаз. Я бросил попытки вытереть их, и просто позволил им течь и капать на подушку, на которой и сухого места уже не осталось. Я задыхался. Задыхался в собственных всхлипах, пытаясь хоть как-то сдержать их, чтобы окончательно не разрыдаться на весь дом, и не разбудить мою милую Мэри, которая спала крепким сном. Я не хотел лишать её такой простой вещи как сон, в конце концов, она и так слишком много со мной возиться, после того, как Холмс покинул меня. Покинул, канув в пучину Рейхенбахского водопада, утащив с собой напоследок и Мориарти, и меня. Только к моему сожалению, я не удостоился чести затонуть на том же дне, что и Шерлок Холмс. А Мориарти удостоился... Я усмехнулся, поняв, что ревную и завидую Мориарти одновременно. В конце концов он умер целиком, к тому же рядом с моим другом. А я мало того, что даже не увидел тело моего дорогого друга, так ещё и продолжил свою жизнь. Хотя и жизнью это сложно назвать, скорее больше похоже на существование. Моя жизнь без Холмса превратилась в то, чем изначально должна была быть, разве что в более комфортных условиях. Моя жизнь была и есть одним серым пятном. Холмс же добавлял в неё краски, разбавлял её, превращал в великолепную картину, которая, я уверен, стала бы шедевром мирового искусства. Но её творец умер, так и не закончив её. Оставив меня одного, поблекшего, выцветшего, безнадëжного. Не скажу, что я полностью утерял смысл своего существования, я просто потерял жизнь. Или утерял самую важную её часть. У меня была Мэри. Дорогая Мэри которая часами утешала меня, успокаивала, бегала за платками, чтобы вытирать мои слезы. Она спасала меня от удушья в собственных слезах, не давала полностью утонуть в горе. Я цеплялся за неё будучи утопающим, а она, несмотря на все предосторожности о том, что пытаться спасать утопающих ужасная задумка, спасала меня, давала мне надежду на спасение. Мэри придавала моей жизни смысл. Не тот, что придавал Холмс, а свой. Клятвенный, данный у алтаря. Ах Мэри, почему же эту клятву нарушил не я, а ты? Ты покинула меня из-за болезни, про которую умолчала, не рассказала. Почему? Почему ты поступила как тот, кто был мне дорог, кто тоже покинул меня, толком не попрощавшись, зная, что ему придёт конец, но умолчав об этом. Почему ты покинула меня, оставив одного тонуть средь горя. Одного, без единого спасателя. Сам себе я не спасатель. Я утонул. Утонул в собственном горе, в бесконечных днях, в продолжении своего никчемного существования. День ото дня я просыпался. Нет, я не задавался вопросом „Почему это происходит опять?”. Мне было достаточно того, что я просыпался. Что я существовал. Это нельзя было назвать жизнью. Я просто был и есть. Существовал в этой реальности, делал то, что нужно. А что было нужно? Следить за пациентами и за собой. С пациентами я справлялся если не идеально, то хорошо, и годы практики не прошли зря. Я имел практику с солидной прибылью, такой, о которой когда-то и мечтать не мог. Меня даже можно было назвать человеком с достатком выше среднего и пользующегося уважением среди коллег. Меня звали на всякие разные свецкие мероприятия для врачей, рекомендовали различным пациентам, заводили со мной знакомства. Я целиком и полностью отдался практике, ушёл в медицину, старался преуспеть в ней как только мог, дабы хоть как-то заглушить всё то горе, пытаться придать самому себе смысл, стараться не обращать внимания, что я продолжал тонуть, оставляя всё меньше и меньше шансов выплыть на поверхность и спастись. И никакие свецкие мероприятия, знакомства, пациенты, книги, не могли полностью отвлечь меня от горя. Я продолжал существовать на два фронта. Существования, где я уважаемый врач с плотным графиком, и собственных мыслей, которые рано или поздно, я уверен, выбьют из меня последние частички жизни и мотивов для её продолжения, и, оставшись без кислорода, я бы наконец отправился на покой, поняв, что бороться и продолжать это уже бессмысленно. Впрочем, мой смысл жизни давно канул в Рейхенбах, утащив с собой уже свой смысл. Он поступил со мной негуманно, не прихватив меня с собой. Так я старался себя утешить. Старался убежать от столь очевидной мысли, преследовавшей меня с самого начала. Догоняющей меня, подлого труса, который пытался не признавать очевидного, когда понял всë в первые секунды. Труса, который пытался прикрыться негуманностью и лёгким пренебрежением того человека к людским чувствам, ведь в этом виноват я. Глупец. Глупец, который повелся на очевидную вещь, на столь примитивную и понятную обманку Мориарти, что теперь вспоминая про неё, мне хотелось смеяться вытерая ручьи слёз. Жаль только, что я не мог. Я всë уже давно выплакал, и выдавить из себя больше не мог. Хотя кругом было столько воды.. Я чувствовал себя посмешищем. Первые полгода, когда я испытывал невозможную головную боль, потоки мыслей силками душили меня и старались утопить в собственных слезах, я видел во взгляде каждого прохожего осуждение, пренебрежение. Я их понимал. Я повелся на очевидное, доверился тому, чему не стоило. Так было всегда. Я просто верил, ни о чём не думал, и мне ничего за это не было. Тогда же, судьба просто напросто обошлась со мной справедливо. Так, как должна была поступить со мной изначально. Потом, правда, я устал видеть пренебрежение и тихое отвращение, в глазах каждого первого. Я в принципе устал, только никак не мог отдохнуть. Вздохнуть. А когда пытался, вода попадала мне в нос, оставляя всë меньше кислорода. *** Я открыл глаза. Опять. Уже не помню, как встал. Этот день не отличался от остальных. Чем ему вообще интересно отличаться? Завтраком? На секунду мне даже стало любопытно, что в этот раз попыталась изобразить кухарка, дабы попытаться поднять настроение вечно хмурому хозяину дома. Но сначала мне необходимо было привести себя в порядок. Будь моя воля, я бы ничего не делал, но, дабы не сойти за сумасшедшего, мне необходимо хотя бы выглядеть приемлемо. В зеркале на меня смотрят уставшие карие глаза, хотя я только только проснулся. Умывшись, я расчесал и попытался как-то уложить рыжие волосы. Про себя я отметил, что в парикмахерских услугах пока что ещё не нуждаюсь. Волосы были вполне приемлемой длинны, и если постараться, можно даже изобразить красивую укладку, жаль только, что у меня не особо много сил для неё. Я побрился, и почувствовал лёгкий укол в сердце, когда заметил, что по неизвестно откуда вернувшейся привычке, оставил пространство под носом без пены для бритья. Я ведь начал сбривать свои усы спустя год траура по Холмсу и полгода траура по Мэри. Они мне разонравились. Я видел в себе того невнимательного идиота, который потерял дорогих сердцу людей по собственной тупости и невнимательности, ещё и смел удивляться этому. Хотя я и понимал, что я тот же самый человек, но я ощущал, что тот самый Джон Ватсон, друг Шерлока Холмса, автор рассказов в журнале Стренд, примерный муж Мэри Ватсон, куда-то исчез. Может, задохнулся и окончательно ушёл на дно. Оно и к лучшему. Еда была хоть и сносной, где-то даже вкусной, но как бы хорошо не готовила моя кухарка, она не могла сравниться с миссис Хадсон. Надеюсь, эта пожилая леди не в обиде на меня за то, что после похорон моей жены, я проигнорировал её сочувственное письмо с предложением вернуться жить на Бейкер-стрит. Я не мог вернуться туда, где больше всего воспоминаний о двоих утопленниках. Сделав над собой огромное усилие, я вышел из дома на работу, начав тем самым новый день своего бренного существования. Которое с каждым днём утомляло всë больше и больше. *** Этот день нельзя было назвать каким-то необычным. Он проходил как и все остальные, ничем не примечательно. Разве что проходя по какой-то из улиц к одному из своих пациентов, я наткнулся на место преступления, которое уже огородил Скотланд-Ярд и один из его представителей, уже рассказывал любопытной толпе и прессе свою гипотезу произошедшего. Любопытство взяло надо мной верх и я решил всë таки постоять и послушать, что же за такая теория у этого ярдовца, что он рассказывает её с таким надменным видом, будто уже всë понял и разгадал. Моё сердце от чего-то кольнуло. От давно забытого чего-то. Моё любопытство разыгралось ещё больше, и я даже зашёл оглядеть место преступления. На меня на хлынула уже привычная тоска, но я не обратил на неё ни малейшего внимания, стараясь выяснить хоть что-то, из всех имеющихся данных, что я увидел. Но я не смог, в конце концов, детективом был не я, и я решил послушать, что же рассказывал тот инспектор. Окружённый прессой и всеобщим вниманием, инспектор, чьё имя я успешно позабыл в первые секунды, стоял и излагал свою теорию произошедшего с очень важным видом. На его лице было написано столько самодовольства, столько надменности, мне захотелось сравнить его с индюком. Даже не с павлином. Павлин красивая и необычная птица, с удивительными цветастыми перьями, в которую влюбляются все, даже рыбы. И у которой есть множество поводов для гордости, в отличии от этого надменного индюка, который и в подмëтки не годится тому удивительному павлину, которого я когда-то знал. Моё сердце опять кольнуло, теперь уже больнее, чем в прошлый раз. Мне не захотелось дальше слушать этого самовлюблëнного мракобеса, который наконец дорвался до людского внимания, и, развернувшись чтобы поскорее покинуть этот перформанс, я случайно врезался в кого-то. Этим кем-то оказался старик продавец антикварных книг, у которого при столкновении выпали из рук книги. Я, как подобает воспитанному человеку, извинился и принялся помогать собирать всë, что выпало из рук пострадавшего. Когда я отдал владельцу последнюю книгу, я ненароком заглянул в его глаза, и наши со стариком взгляды встретились. Я обомлел. На меня смотрели ртутного цвета глаза, глубиной и проницательностью которых я всегда восхищался как в первый раз. Эти глаза и их обладатель были нескончаемо дороги моему сердцу, я бы часами смотрел в них, жаль только, что возможности у меня такой больше нет. Или есть?.. Я бы ни за что не спутал глаза и взгляд моего дорогого Холмса и какого-то пожилого джентльмена. В принципе не перепутал бы ни с кем живущим на этом свете. Ни в коем случае. Старик первым отвëл взгляд, что-то недовольно пробурчал и поспешно исчез где-то в толпе зевак. А я так и остался стоять на месте, как вкопанный, пока меня не толкнули куда-то в бок. Старик не давал мне покоя весь мой путь до пациента. Это же невозможно, я ни с кем, повторюсь, ни с кем не спутаю его глаза. Я повторял это, повторю и буду повторять. Но и так тоже не бывает. Мой дорогой друг, Шерлок Холмс, уже три года как покоится на дне Рейхенбахского водопада в Швейцарии, с того самого злосчастного дня. Со дня моей непростительной ошибки и искренней глупости. Но сейчас не об этом. А о старике, с глазами покойного человека, что был тем самым немногим по-настоящему дорогим в моей жизни. Сердце предательски заныло. Этого просто не может быть, чтобы Шерлок Холмс был жив. Не может. Я не мог продохнуть, все эти размышления были бессознательной попыткой сделать вдох, но вместо спасительного воздуха в мои лёгкие хлынуло ещё больше воды. Я был всё ближе и ближе ко дну. Раз мне привидилось такое, значит я просто уже сходил с ума, так ведь не бывает. Чудес не бывает. Прощения редкостным глупцам не бывает. А я определённо глупец. Из-за моей невнимательности погиб Шерлок Холмс. Прежде чем меня полностью накрыло волной вины, я переступил порог дома своего пациента, и превратился в уважаемого доктора Уотсона, оставив человека с разбитым сердцем, душой, потерявшим смысл жизни и, по всей видимости, постепенно сходящим с ума, где-то за дверью. *** Я уже и думать забыл про тот случай, что произошёл днём с этим продавцом книг. В остальном же день никак не отличался от других, такая же серая масса, неотъемлемая часть моей „жизни”. Хотя назвать это жизнью сложно. Я не хочу жить, но и не хочу умирать. Это существование, в котором нет и капли смысла, капли чего-то хорошего. У меня есть ощущение, что у меня нет будущего, всё так одинаково, так похоже... Какая разница в том, что происходит, какой пациент ко мне обратиться, с кем ещё я познакомлюсь, что приготовит моя кухарка, куда я пойду? Всё это просто не имеет смысла. Я живу просто чтобы не умереть. Это так глупо. Я откинулся на спинку кресла и помассировал веки. Пытаться сконцентрироваться и прочитать ещё несколько страниц в полумраке кабинета было не самой лучшей идеей, так и зрение в конце концов можно погасить. Хотя какой в этом смысл? Отложив мед карту в сторону, я уставился на потрескивающий в камине огонь. Мне даже на секунду стало смешно. Я единственный в своей семье, кто остался в живых, я прошёл через горячие пески Афганистана, там же был подстрелен, бегал по всей Англии за грабителями, убийцами, фальшивомонетчиками и прочими неприятными и опасными личностями, и при этом после всех этих приключений остался жив. А сейчас, находясь в спокойной домашней обстановке я сомневаюсь в том, что доживу до завтра. Я ведь помню, в каком ящике лежит мой револьвер. Правый средний ящик моего письменного стола, за которым я сидел. Но я не хочу умирать. А зачем продолжать жить? Ничего и так не поменяется, в конце я всё равно умру, вопрос лишь в какой день. Так смысл продолжать это? Это пустые страдания, которые в любом случае окончания ничем. Ну поживу я денёк лишний, кому от этого хорошо? Моим знакомым, пациентам, кухарке? А мне? Мне не хорошо. Я не хочу продолжать то, что в любом случае рано или поздно окончится, вопрос лишь во времени и обстоятельствах. Но и заканчивать всё вот так, при таких обстоятельствах тоже не хочется. Это порочный круг размышлений, который может прервать предмет лежащий в правом среднем ящике, до которого рукой подать. У меня уже очевидно началась кислородная недостаточность. Мои размышления были прерваны неожиданным стуком в дверь. Я никого не ждал, кухарка сегодня захотела уйти пораньше к семье. Всё указывало на то, что это кто-то из пациентов, которому возможно стало хуже и просто потребовалась дополнительная медицинская помощь, а написать мне письмо возможности нет. Звучит сомнительно и натянуто. Но и других версий у меня нет, а заставлять ждать дальше того, кто стучался, было бы банально не вежливо. –Войдите.– Проговорил я ровным, но слегка уставшим голосом, прилично усаживаясь в кресле. Вошёл тот самый старик с книгами, на которого я по несчастью и собственной невнимательности наткнулся. Тот самый бедный старик, который неосознанно стал жертвой галлюцинаций моей постепенно сходящей с ума головы. На этот раз он выглядел дружелюбнее, и на мой вопрос, зачем он пришёл, коллекционер старых книг ответил, что пришёл извиниться передо мной за то грубое поведение, которое продемонстрировал сегодня днём по отношению ко мне. Устало улыбнувшись, я сказал, что вовсе не держу на него зла, и вообще забыл о произошедшем. Старик облегчённо заохал, а я при смотрелся к своему внезапному гостю повнимательнее. Потрëпанная одежда, волосы с сединой, стопка книг под боком. Действительно пожилой продавец книг каков есть, но жизненный опыт уже научил меня тому, что практически все вещи, являются не тем, чем кажутся. Да и сам пожилой джентльмен не вселенной в меня доверия. Вряд ли он пришёл просто извиниться. Многие англичане нагрубили бы и даже об этом не вспомнили через каких-то десять минут. Присмотревшись к старику получше, я заметил признаки того, что он нервничал. У него подрагивали губы и руки, бегали по моему кабинету глаза, которые не могут найти за что зацепиться. Хоть и по голосу нельзя было сказать, чтобы коллекционер как-либо нервничал, наоборот, он, казалось, был абсолютно спокоен, и просто рад, что я не сердился на него за его дневную грубость от слова совсем. Невнимательный человек бы не заметил признаков беспокойства этого джентельмена, но со временем я научился приглядываться к людям получше. Лучше чем раньше точно. Тут старик взглянул на меня, и проговорил: –Не желаете ли прикупить у меня пару книг? В качестве компенсации за мою грубость, я сделаю Вам скидку и отдам книги за половину их стоимости. –Нет, благодарю. Я сейчас не собираю книги. К тому же это ведь я наткнулся на Вас в толпе по невнимательности, из-за чего Вы и выронили книги. Так что благодарю Вас за предложение, но не стоит.– Проговорил я, постаравшись улыбнуться. Мои подозрения возросли. Старик же начал настойчиво уговаривать меня купить у него пару книг. Прямо таки настаивать на приобретение у него какой-нибудь книжонки. Я отказывал так вежливо как только мог, стараясь не обращать внимания на своё растущее подозрение. –Да у Вас же даже нет полных сборников кое-каких томов! – Воскликнул старик, указывая рукой на мой книжный шкаф. Я нахмурился, стараясь вспомнить, каких таких томов и чего у меня не хватало на моей книжной полке, по мнению этого джентельмена. На ней в основном были книги про медицину, несколько томов всяких приключенческих романов и ещё что-то по мелочи. Не припомнив ничего такого, я сказал, то что таких томов нет. Я был уверен в этом. –Да сами посмотрите! Вон сборник в котором вам тома не хватает. Этот коллекционер пытался заставить меня посмотреть на полку, чтобы убедиться в том, что у меня не хватало каких-то книг. Я насторлжился ещё больше. Зачем ему это? Да и какое дело ему до того, что стоит на моих полках? Я приподнял одну бровь и продолжил сверлить старика взглядом. Никуда оборачиваться и на что-то там смотреть я не собирался. С минуту я сверлил старика взглядом. С каждой секундой он всё больше казался мне не тем, за кого он старался себя выдавать. Продолжая стоять и указывать на мой книжный шкаф, он не решался прервать тишину. Старик занервничал ещё больше, хотя продолжал пытаться выглядеть спокойным, и ему это даже удавалось. Выглядеть спокойным для обычного человека, но не для меня. Я продолжал буровить его взглядом. Глаза внезапного гостя приоткрылись чуть шире, словно он чего-то испугался или был чем-то потрясён, хоть и продолжал не подавать виду. Я опять увидел те самые ртутные глаза. Они смотрели на меня удивлëнно, где-то даже поражëнно и опечаленно. –Посмотрите сами. – Тихо проговорил старик. В этих словах я услышал ошарашенность, растерянность и мольбу. Словно своим взглядом и не желанием посмотреть на собственные книги отведя тем самым взгляд, я мешал совершить ему какое-то чудо, не давал фокуснику исполнить его главный фокус. Я сдался, оказавшись просто не в состоянии продолжать сопротивляться и упорствовать против ртутных глаз. Я отвёл взгляд буквально на минуту, пробегаясь взглядом по каждой книжонке и каждому сборнику, что стояло у меня у меня на полке. Как я и знал, у меня всего хватало. Всех томов у каждой книги. Я знал это. Пробежавшись взглядом по всему шкафу, и не обнаружив никакой неизвестно откуда взявшейся недостающей книги, я обернулся обратно к старику. –Простите, но я не понимаю, какой такой книги... – Вернув взгляд на старика, я просто не смог продолжить свою мысль, так и оставшись с разинутым ртом. Моё сердце замерло. На месте пожилого коллекционера книг стоял Шерлок Холмс. Я вскочил со своего места, ошарашенный. Мой взгляд был устремлен на Холмса, который улыбался одной из своих прелестных улыбок. В ней было торжество и радость, те самые. Словно мы находились на каком-то из расследований и только-только свершился триумф и самый главный фокус Холмса по поимке негодяя сработал. Я не мог вымолвить и слова, настолько я был шокирован. Я оглядывал Холмса с головы до ног и просто не мог поверить в происходящее. Живой, стоит в моём кабинете и улыбается мне. Реально ли это? –Холмс?.. – Сорвалось с моих губ. Это было так тихо, я даже не понял, что сказал это. Я просто вмиг перестал понимать, что происходит. Мой разум отказался воспринимать действительность, и я, думается, потерял сознание. *** Следующее, что я помню, это как кто-то звал меня, пытаясь привести в сознание. Чей-то отдалëнно знакомый голос звал меня. Я всё никак не хотел приходить в чувства, а голос всё звал и звал меня. Ему было не всё равно, что какой-то доктор потерял сознание от.. А от чего? Голос продолжал звать меня. Он звал и звал. Это невежливо, заставлять человека ждать. И вот, когда я начал постепенно приходить в чувства, я резко осознал. Это был голос Холмса. Я распахнул глаза и сел. –Тише-тише, друг мой. – Холмс стоял у дивана на котором я сидел и держал в руках бутылку со спиртным. Я посмотрел на Холмса, опять разинув рот. –Холмс? Вы ли это?.. Или меня уже настиг бред... – Еле как выговорил я, всё ещё не веря в происходящее. У меня до сих пор не складывалось в голове. Торговец книг и Холмс. Живой и невредимый. По содержанию это больше походило на бред уже совсем отчаившегося человека, но вот я, вот кабинет, а вот он, тот из-за кого весь сырбор. Холмс виновато улыбнулся. –Простите Уотсон, я не знал, что моё появление вызовет у Вас настолько бурные эмоции. Если бы я знал, выбрал бы иной способ появится перед Вами. Скажем, менее неожиданный. – Он виновато отвëл взгляд, в котором прослеживалось лёгкое беспокойство, и продолжая улыбаться. Он не походил на галлюцинацию, слишком реально он выглядел, и этот голос... Моё воображение не смогло бы повторить его в точности до глубины. Я встал с дивана, забрал у Холмса бутылку, отставил её куда-то в сторону, и обернулся к своему другу. –Но как, Холмс, как?! Вы же.. Вы же... –Мёртв?.. –На этом слове голос Холмса еле заметно дрогнул. –Не беспокойтесь, Уотсон. Я Вам всë объясню. Но не сейчас. Сейчас я.. –Нет, Вы объясните мне сейчас, что всë это значит, и как..? – Я непонятно прожестекулировал свои слова. Первостепенный шок прошёл, на его место пришло недоумение и непонимание, что вообще происходит. И я всё ещё не верил. –Уотсон, позже. Это долгая история, которая... –Сейчас, Холмс. – Он вздрогнул от моего жëсткого тона, которым я это произнёс, он явно не этого ожидал. Я тоже от себя не ожидал. Но я почувствовал, как во мне начинает что-то закипать. –Вы объясните мне сейчас. Хотя бы вкратце. Холмс вздохнул и отвëл взгляд. –Если вкратце, всё это время я был жив. Я ошарашенно уставился на него. –Это то я вижу! Но как? Холмс, как?! Вы же упали с Мориарти в Рейхенбах!.. –Это Вы так думали. На самом же деле, я выжил в ходе той решающей драки. Но по следам, могло показаться, что я упал с Мориарти со скалы. Всё это время я был жив. А сейчас... –Вы были живы все эти три года?.. –Да. –И не сообщили об этом мне? –Да. Но я... Меня прорвало. –То есть Вы хотите сказать, что были живы все эти три года, и не сообщили мне?! Вам так сложно было подать мне хоть какой-то знак о том, что живы?Написать мне в конце концов?!.. –Нет, просто... –Принялся оправдываться Холмс. –Хотя бы пару строк, Холмс! Пару строк! Не так сложно, зато от скольких страданий Вы бы меня избавили! Да Вы хоть знаете, через что я прошёл за эти три года?! – Принялся отчитывать его я. Хотя отчитывать это ещё мягко сказано. Я извергал из себя всё, что во мне тогда было. Всё что накопилось за эти три года. Во время всего этого я ходил по кабинету туда-сюда как угорелый и активно жестекулировал. Холмс же стоял с опущенной головой и походил на провинившегося школьника. Я разозлился. И разозлился сильно. Я страдал по нему три года, которые ощущались как триста лет. Пока он был где-то... Где-то. Я пережил смерть двух дорожайших в моей жизни людей, один из которых оказался жив, просто неудосужился сказать об этом. Я чувствовал и до сих пор чувствую (несмотря на кардинально изменившуюся ситуацию) вину, что оставил моего друга и повелся на обманку Мориарти. Но это могло быть не так губительно, если бы он просто хотя бы написал. Меня не интересовало, какие у него там были обстоятельства, я его друг (ну как я думал) и заслуживал знать правду. Я можно сказать потерял сам смысл жизни, когда Холмс умер, чуть не решился этим вечером на непоправимый поступок. А всё из-за того, что Холмс просто не удосужился хотя бы письмо мне написать, чтобы уведомить. Пара строк не так сложно, правда? Так вот оказывается да. Я считал себя его лучшим другом. Конечно, возможно я просто льстил себе, когда так думал, но я думал я его друг и представлял для него хоть какую-то ценность. Значил для него хоть что-то, чтобы он не поступал так. А Холмс поступил, показав, что я для него если что-то и значу, то не так уж и много, чтобы потрудиться уведомить меня о том, что всё это время он был жив. Иными словами вообще не много. Если, опять же, хоть что-то. Мне стало очень обидно. Я уже сбился со счёта, сколько раз произнёс слова „как вы могли”. Когда я закончил, я остановился напротив моего друга. Теперь, когда у меня была возможность я рассмотрел Холмса получше. Было видно, что жизнь тоже его помотала. Он всхуднул на несколько килограмм, и стал ещё тоньше, чем раньше. При том что и до своей „смерти” он не отличался жировой прослойкой. На лице появились новые морщины, кожа была бледнее, ещё бледнее, чем раньше. Сам он уже не выглядел тем беззаботным молодым человеком, с которым я встретился и жил несколько лет. Мне даже на секунду стало стыдно за то, что я ему наговорил. Но я выкипел, и остыл. –Извините, что так вышло. Мне очень жаль, я не хотел, чтобы было так. – Он говорил это, опустив глаза в пол, и выглядел действительно виноватым и раскаивающимся. Его голос еле заметно подрагивал, руки были заломаны за спину. Он старался быть и выглядеть как обычно спокойным, и возможно, старый я действительно обманулся бы. Должен сказать, что я не стал за это время умнее и внимательнее, я просто почувствовал, что мне некуда спешить, а уж тем более куда-то бежать, как в прямом, так и в переносном значении. Смысл бежать куда-то не за Холмсом на очередное приключения на свою голову? Я просто стал замечать. –Меня вынудили обстоятельства, будь всё по-другому я бы обязательно... –Обстоятельства?! Хотя бы пару строк, Холмс! – Я произнёс эту фразу за вечер несчëтное количество раз. Я почувствовал что опять начинаю закипать. Но, посмотрев на Холмса, быстро остыл. –Простите... – Тихо, еле слышно проговорил Холмс. –Идиот... – Сказал я, заключая Холмса в самые крепкие объятия, на какие только был способен. –Вот Вы кто, Холмс. Вы идиот. – Проговорил я подрагивающим голосом, утыкаясь носом в плечо Холмса. Он явно не ожидал этих внезапных объятий, а потому растерялся. Но когда понял, что произошло, протянул руки и заключил меня в объятия в ответ. –Я даже не знаю, чего хочу больше. Ударить Вас или расцеловать. – Мой голос дрожал до неприличия как и я сам. Отчего-то ткань жилета Холмса стала мокрой в районе моих глаз. Я попытался хоть как-то проглотить всхлипы, которые так и рвались из моей глотки, и удержаться от того, чтобы не разрыдаться. Но кажется, я провалил и эту задачу. Холмс начал гладить меня по спине, утешая и ничего не говоря. Его тело было холодным, моё горячим, я хотел согреть его. Почувствовать, что он тёплый, что в нём бьется сердце, что он жив, стоит и обнимает меня, гладя по спине, а не лежит мëртвым и холодным где-то в водопаде, в компании своего самого главного врага. Постепенно успокаиваясь, я почувствовал, что перестал тонуть, какая-то сила вытянула меня на поверхность и дала взглотнуть воздух, который показался мне бесценным. Так мы и стояли посередине моего кабинета, обнявшись. Будь моя воля, я бы хотел, чтобы эти объятия никогда не размыкались. *** Скажи мне кто утром, что вечером я буду сидеть с Холмсом в засаде, и ждать одного из оставшихся приспешников Мориарти, я бы горько усмехнулся, покачал головой и постарался бы больше не пересекаться с тем человеком. Но вот он я, вот он Холмс и комната дома напротив квартиры на Бейкер стоит, погружëнная в загадочную мглу. Отчасти, мне было стыдно, что я сорвался и помчался за Холмсом по первому же его зову, отбросив честь, достоинство и тот факт что я всё ещё был на него обижен. С другой же стороны, он жив, здоров, всё таки явился ко мне, чтобы сказать, что он жив, а это главное. Тем более зовёт меня на поимку преступника, значит, ему не настолько на меня всё равно. Я надеюсь. Когда я увидел в окне точную копию моего друга, я впал в недоумение. Ведь как же, вот он стоит передо мной и улыбается, откровенно говоря веселясь с моего ступора. Меня это веселье над моей недалекостью нисколечки не забавляло. Это лишь подтверждало мои сказанные ранние слова, что за три года я по сути остался тем же дураком, каким и был ровным счётом всю свою жизнь. Мне просто в очередной раз тыкнули в этот факт пальцем. И тыкнул тот, кто пострадал от этой самой глупости. Я поник, но старался не показывать этого. Наверное, со стороны это выглядело ещё глупее. Пытаться скрыть что-то от самого внимательного человека в мире. Холмс конечно же заметил те эмоции, которые всё таки смогли просочиться. Его взгляд на секунду стал наполнился тревогой. Я же решил перевести тему прежде, чем кто-то из нас что-то скажет по этому поводу. Мои эмоции недостойны обсуждения и каких бы то ни было вопросов. А потому, я всё таки попросил моего друга объяснить, что же это за фигура в окне. Холмс просиял и с присущим ему в расследованиях жаром объяснил в чём дело, и я вновь подивился его уму и изобретательности, сравнивая копию в окне и силуэт Холмса. Он казался таким реальным и нереальным одновременно. Я вижу, что время не пощадило и его, но он не стал от этого менее красивым. Кажется, даже наоборот, стал ещё более привлекатольным. А может, я просто соскучился по этому прекрасному лицу. Я всегда находил Холмса чрезвычайно привлекательным молодым человеком, но иногда именно это убеждение немного мешало мне жить. А иногда и не немного. К примеру, я мог пропустить мимо ушей всё, о чём Холмс рассуждал или говорил, расхаживая по нашей гостиной и активно жестекулируя руками, просто потому, что засмотрелся на силуэт моего друга. Или же на его руки. Руки Холмса в принципе достойны отдельного упоминания. Длинные и непременно ловкие музыкальные пальцы, благодаря которым лилась либо Распрекрасная мелодия, либо агония из звуков и скрежетаний несчастной скрипки. А различные шрамы которые тянутся от запястья до плеча... У меня было извращенное желание поцеловать и запомнить каждый, при этом испытывая боль смотря на те шрамы, которые он получил при мне, и я никак не смог этому помешать. Не смог защитить того, кто мне дорог. Тогда я просто несильно об этом задумывался. –Уотсон. – Позвал меня Холмс, прерывая мои размышления. Мы сидели в засаде на полковника Морана уже несколько часов, и пока безрезультатно.–Уотсон.. – Повторя уже менее уверенно, когда я посмотрел на моего друга.–Я.. У меня есть к Вам одно предложение. Даже не предложение а просьба. Вы имеете право мне отказать. На это у вас есть все основания. Но всё же. Вы бы хотели ве- Он оборвал себя на полуслове и жестом приказал молчать. Вмиг я оказался прижат к стене телом Хромса, а его холодная рука затыкала мне рот. Я ничего не понимал, и уже хотел было возмутиться, как в комнату вошёл мужчина с ружьём. По пути в этот заброшенный дом Холмс успел посвятить меня в кое-какие подробности этого дела. Полковник Моран, если ничего не путаю, так звали этого человека который готовился пристрелить Холмса, даже не подозревая, что на месте моего друга сидит восковая копия. Каждая секунда, которая утекала за подготовками этого человека к убийству Холмса, тянулась бесконечно и отдавалась до омерзения тянучей смесью из боли и страха в груди. Я не мог спокойно наблюдать за этим, без призмы вопроса „а что было бы, если бы там сейчас сидел мой Холмс?“ Момент, когда прозвучал выстрел, отдался в моём сердце невыносимой колюще-режащей болью и всë равно болезненно сжалось в груди, несмотря на то, что выстрелили в ненастоящего Холмса, воскового, а не из плоти и крови. Не в того, который вжимал меня своим тёплым телом в стену. В своих размышлениях я успешно проворонил момент, Холмс резко бросился на Морана, пытаясь обезоружить. Полковник, явно не ожидавший, что случится нечто подобное, сначала сдавал свои позиции и проигрывал в спарринге. Но потом быстро собрался, понял что происходит и начал одолевать Холмса в бою. Я не мог остаться в стороне и набросился на полковника, который уже вдавливал Холмса в пол. Я огрел его револьвером по голове, Моран пошатнулся и выбил у меня из рук револьвер. Наверное было иррационально продолжить защищать уже вскочившего на ноги Холмса, но во мне тогда взял верх солдат, и разъяренный человек, который должен защитить и отбить самое для него ценное во что бы то не стало. Тем более если учитывать, что эта ценность уже единожды и надолго терялась, и только сегодня вернулась ко мне. Живая и.. Впрочем не осмеливаюсь судить за степень невредимости. Моран был достаточно сильным противником. Сразу видно, что полковник. Из-за зависимости от адреналина и его недостатка когда „умер“ Холмс, я изредка (а может быть и нет, тогда я потерял счёт времени, и „редко“ смешалось с „часто“) ходил на спарринг, и благодаря неплохим навыкам, мне удавалось как минимум не уступать Морану в бою. Как только я наконец повалил полковника на пол и удержал в таком положении, Холмс мигом заковал его в наручники и дунул в свисток, подавая знак Скотланд-Ярду. Повернувшись ко мне, он лучезарно улыбнулся. Какое-то позабытое чувство всколыхнулось и зашевелилось в моей груди, заурчало от счастья вновь видеть эту улыбку. Она была такой искренней, такой знакомой и выражавшей явное довольство собой, что у меня защемило сердце. Мне стало жарко, а на моих губах сама собой расцвела ответная улыбка. Я даже не заметил и не понял, как это произошло и когда. Я просто почувствовал, как у меня начали болеть щёки. Так мы и смотрели друг на друга, улыбаясь как дураки. Но нашу дружную атмосферу нарушил инспектор Лестрейд с остальными ярдовцами. В тот момент мне захотелось прибить инспектора и его помощников на месте. Когда Лестрейд уводил повязанного полковника Морана, который сквось стиснутые зубы всё приговаривал „Хитрый подлец“, он перекинулся с Холмсом парой слов. Хоть Лестрейд и старался не подавать виду, но он на самом деле был рад вновь видеть нашего общего друга. Я же был и на седьмом небе от счастья и девятом кругу ада. Почему я был счастлив, думаю, объяснять не стоит. Холмс жив, полкомник Моран угрожавший его жизни арестован, я обошёлся без каких-то серьёзных увечий, несмотря на старые раны, Лестрейд тоже доволен. Но мне не давала покоя мысль, что я опять мог не успеть. Не знаю почему и как я мог не успеть, когда схватка шла здесь, это иррационально... Но я просто не мог отделаться от этого ощущения. Что бы было, если бы я не набросился на полковника? Что бы было, если бы меня вывели из строя? Что бы было, если бы вместо того, чтобы выбить револьвер из моих рук, Моран бы выхватил и выстрелил? Что бы было... Я вздрогнул, когда на моё плечо легла чья-то тёплая рука. Я оглянулся, это был Холмс. На его лице были лёгкие нотки беспокойства, которые он спрятал за озабоченной улыбкой. Он как будто поколебался, стоит ли спрашивать у меня что-то или нет, но мастерски скрыл это, и его выдавало лишь слегка затянувшееся молчание. –Уотсон, не хотите ли вы разделить со мной бутылку прекраснейшего французского вина в квартире на Бейкер стрит, как в старые добрые? Я слегка поколебался, сам не знаю почему, ведь это же Холмс, но что-то внутреннее не давало мне покоя. Во мне словно боролись две личности. Одна легкомысленная и готовая на всё, ради Холмса, другая вечно сомневающаяс в самых простых вещах, неспособная никому верить. Даже себе. Мой друг явно не ожидал моего лёгкого колебания, и в его глазах на долю секунды проскользнула растерянность. Я не удивился, ведь обычно я с радостью соглашслся на подобное, не раздумывая ни секунды. Поборов внутренний конфликт, я, улыбнувшись, сказал:„Вы же знаете я не могу отказаться от вашего предложения. Вдобавок мне хочется узнать, где вас черти носили эти три года.“ *** Говоря откровенно, я до сих пор не могу поверить, что вот он Холмс, живой, передо мной, сидит и живо рассказывает о своих удивительных приключениях, которых побывал за эти три года. А я сижу с бокалом отличного вина, и взахлёб слушаю эти истории. Мне даже показалось, что все эти три года были просто страшным сном, от которого я пробудился. Как будто этим утром я не был морально убит, как будто я не жалел о том, что снова открыл глаза, как будто я не ел стрепню той кухарки, а проснулся от кошмара в своей комнате, позавтракал кулинарными шедеврами миссис Хадсон, отправился с Холмсом на поимку очередного негодяя и сейчас всё проходит как обычно в подобные вечера. Уютно, в компании друг друга. Но когда я почесал под носом, отсутствие усов стало напоминанием о том, что никакой это не сон, те три года были ужасной реальностью. Хотя я бы мог обмануть себя, подумав, что по пьяни проиграл в картах кому-то из сослуживцев и сбрил их, в качестве откупа. Но нет. Всё было не так. Три мученических года реальны. Живой Холмс впадающий о тех самых обстоятельствах реален. –И всё же Холмс, Вы меня извините, но могли бы Вы подумать и о моих чувствах? Хотя бы рассказать мне? Чтобы это не было для меня такой уж неожиданностью или я хотя бы не так по Вам убивался. – Сказал я, всё ещё обиженный на своего друга. Он подумал о своём героизме, о моей безопасности, о безопасности окружающих нас людей, но не подумал о главном. О том, что я подумаю об этом. О том, что будет со мной. Для него, я в любом случае был бы в безопасности. И я не попытался бы самостоятельно уйти из жизни от невыносимого горя и скорби. –Если бы я сказал Вам, это выглядело бы нереалестично. Полковник Моран, Уотсон, не дурак, и распознал бы фальш и актёрскую игру, и тогда было бы ещë хуже. – Приговорил он, играясь с алой жидкостью в бокале. –Вы могли бы связаться со мной после. –Мог бы, да, – Холмс встал с кресла и подошёл к окну, повернувшись ко мне спиной. – Но Уотсон, ваша жена... – Секундно замешкался он, а я не собирался больше слышать этого „да, но“. –Вы же прекрасно знаете, что я умру либо с Вами, либо за Вас. – С твёрдостью в голосе перебил его я. Услышав мои слова он вздрогнул, а я встал со своего насиженного места и встал рядом с ним, отставив бокал в сторону. Холмс обернулся и посмотрел на меня. Я на него в ответ. Хоть в лице он и был как всегда невозмутимо спокоен, в глазах у него стояла нечитаемая эмоция. У кого-то другого я бы назвал этот взгляд влюблённым с примесью какой-то печали. Осознанности, что на чувства этого человека никогда не ответят взаимностью. Но это же Шерлок Холмс. Человек, который всячески отрицает и смеётся над нежными чувствами. В особенности над любовью. А я мало того, что просто один из очарованных им дураков, коиху него целый вагон и маленькая тележка, так ещё и преступник. Ведь такая любовь, которую я испытываю к Холмсу, караема законом. И безнадёжна. Так мы стояли и смотрели друг на друга в какой-то интимной тишине, которую никто из нас не решался нарушить. И тут Холмс сказал: –Уотсон, всё понимаю, Вы, человек азартный. В конце концов Вы водите дружбу со мной, но не до такой же степени, чтобы ставить в качестве очередной ставки свои усы, когда у Вас закончились деньги. Я рассмеялся, не знаю почему. Шутка показалась мне не то чтобы смешной, скорее забавной. И её рассказал Холмс. Момент, спиртное и человек который это сказал сделали своё дело, заставив меня расхохататься так, как я не хохотал последние пару лет. Меня охватила какая-то эйфория, и мне хотелось посмеяться над всем, что придумает мой друг в качестве шутки. Даже если это будет самая абсурдная и глупая вещь, я всё равно буду смеяться над ней до боли в животе. Возможно я перебрал. Даже скорее всего. В порыве смеха я заметил, как Холмс пристально смотрит на меня а его губы изогнулись в нежной улыбке. Дело точно в спиртном. Иначе как объяснить, что от этой улыбки моё сердце забилось ещё чаще, и так недостающего кислорода стало ещё меньше, а в комнате резко поднялась температура. Хоть мы и стояли у при открытого окна. Когда я наконец начал успокаиваться, взгляд Холмса выражал неуверенность и сомнение. Эмоции, которые, как мне казалось, были чужды для этого человека. Он секунду мялся и задал вопрос, когда я окончательно успокоился и пришёл в себя. –Уотсон, Вы вернëтесь в квартиру на Бейкер-стрит? Я не совсем понимающе переспросил Холмса – „Простите что?“ –Вернитесь на Бейкер-трит. Пожалуйста.