Тонкая пряжа здравомыслия

Он давно не смотрелся в зеркало. Мир катился в тартарары, и он всё ещё считал, что, когда меньше знал – крепче спал. Раньше, конечно же. Сейчас у него проблемы со сном, с жизнью и знаниями. Их категорически недостаточно. Гостя невозможно узнать издалека, а когда он подбирается уже слишком поздно. В его доме стоит запах смерти, фекалий и пота. Это, в общем-то, запах любого места на планете в наши дни. Только с каждым днём трупная сладость и вонь распространяется. Люди умирают. Пачками подыхают в своих домах или на улице. На улице даже сгнить не успевают – равно за сутки от трупа ничего не останется кроме желеобразного месива. Он знает, проверял. Выпер одного человека в знойное пекло. Хотел проверить одну теорию, и таксисту просто не повезло, что он был отвратительным типом. Или повезло ему. Владельцу этого дома. Потому что таксист был человеком и крики прекратились только через пять часов под солнечным жаром. Будь мужик гостем – от его дома и места бы не осталось. Наверное. Сейчас всё крайне опасно. Паранойя играет с ним злую шутку, сговорившись с бессонницей. Людей надо проверять. Считать их в принципе за людей, а не двуногих тварей, которые носят их личину. Хотя. Никто ему и не мешает, и он сам не против. Всегда так считал, просто раньше не был так категоричен. Люди отвратительны. На улице апокалипсис, и те вместо того, чтобы пытаться выжить наоборот приближают свой конец. Их личины отвратны, они трусливы или алчны, жестоки или сумасшедше ненормальны. Это всё может сочетаться в одном человеке. Человек может больше не быть человеком. Он подозревает, что сам уже не человек. Но он не знает. Боится подтвердить догадки, и потому не смотрит в зеркало. Моет лишь исправно каждые несколько часов руки. Никто ему ничего не говорит. Он возится с трупами, вымывает свой дом от остатков чужих кишков. В целом возится с землёй у себя в подвале, чтобы продовольствие в один прекрасный, конечно же в кавычках, день, не закончилось окончательно. А еда закончится. К нему каждый день стучатся люди. Гости. Твари. Монстры с натянутой не по размеру кожей, мрази в жёлтых костюмах без подтверждения своей безопасности, ублюдки с корыстными целями, сволочи. Все сволочи. Но он живёт. У него нет другого выхода, кроме как пускать этих существ к себе в дом. Он не хочет знать, что с ним станет, когда он останется один, и бледнолицый придёт к нему на крыльцо. Постучит, поразговаривает на абстрактные темы. А потом неизменно задаст свой главный вопрос. Один ли он дома. Он не знает. Он может быть один уже сейчас, потому что проглядел гостя и тот убил всех. Он может быть окружён людьми, которых сегодня ночью заберут жёлтые костюмы. Он в целом может сам по себе умереть. От какофонии запахов в спёртом нагретом воздухе. От остановки сердца из-за вечного стресса, набирающей силы ненависти и гнева или обычного инсульта. Бывает ли инсульт обычным? В его дом снова стучат. Он не знает, почему здесь всем так мёдом намазано. И он жалуется. На пороге какая-то бабка. А может, мужик. Весь в чёрном, с крестом, отвратной рожей. Он даже не спрашивает зачем он там, он сразу говорит проваливать, не выслушивая. Его энергия кончается, места в его доме не бесконечно. Картофель ещё не пророс, и «постояльцы» всё время жрут. Он не может вспомнить, когда ел сам в последний раз. А в дверь опять стучат. Он отключился, присев в кресло у входной двери, держа в руках дробовик. Недавно только пришла в голову мысль его сюда передвинуть, чтобы не умирать от недостатка сна и слипающихся глаз стоя. Помогло не сильно много, но хоть ноги не гудят ещё сильнее. Они становятся тоньше. Он предпочитает не обращать внимание на изменения в своём теле. И вновь стучат. В этот раз тише, не дожидаясь ответа сразу начиная говорить. Голос молодой, это ребёнок. Удивительно, что он выжил до этих времён, чтобы найти убежище в его доме. А его ли этот дом до сих пор? Ребёнок странный. Но это ребёнок. Это маленькое существо, у которого не будет будущего, и все они сейчас напоминают ему его детство. Он не хочет вспоминать. Его радует частичная амнезия на события его жизни в далёком-далёком прошлом. Он отказывается смотреть на себя в зеркало. Да и наклоняться влом, чтобы хотя бы морду свою в зеркало вместить. А ребёнок заходит, располагается удобно в его доме. И ты вновь на стороже. На улице нихрена не тишина, как было раньше. В доме тоже не тихо. И всё-таки бледнолицый ублюдок вновь спрашивет, один ли ты. Я. Один ли я? Один ли он? Вопрос хороший. Вопрос можно рассмотреть с разных сторон, с разной интерпретацией. А монстр щурится, лыбится, ждёт. И ты не один. Дом полон людей, которые не факт, что являются людьми. И всё-таки он полон, и долговязый высокий урод должен это слышать. Самая первая встреча с ним всё ещё свежа в памяти. Пусть и была примерно с неделю назад. Возможно. Время трудно считать. Возможно, календарь забывали несколько дней обновлять. Всё возможно. Он считает надписи на нём очень даже сардонически уродливыми и в каком-то смысле смешными. День конъюнктивита, блять. Стоит поздравить беломордого ублюдка с ним. Но он уже разворачивается. Уходит. Ставит какие-то новые правила в игре. Он даже не нанимался играть с монстром. Но кто бы его спрашивал. Никто. Мир просто сходит с ума. Дома воняет смертью, мешки для трупов заканчиваются и дома всё-таки есть гости. Высоко желание просто всех перестрелять, расчленить, раскидать по пакетам и вновь найти тишину, покой и одиночество освобождающими и надёжными спутниками жизни. Но в нынешних реалиях они были бы недолгими. С каждым днём ему всё сильнее плевать на продолжительность. Дочь давно мёртвого соседа больше не ревёт каждую минуту, когда не есть. Но по ночам она всё так же противно всхлипывает. Чулан грязный из-за некогда бывшей там рыжей девки, которая напрочь отрицала свою причастность к гостям. Она была гостьей. И в старом понятии, и в извращённом новом. Неужели никто не мог придумать нормальное название для подземных тварей? Хотя твоя фантазия тоже не далеко ушла. Кот всё так же кот. Рыжий уродливый Кот, чья хозяйка была застрелена сегодня утром. Труп ещё не убран, но уже разрезан на несколько частей для удобной сортировки. Пол ни в одной комнате больше не будет так чист, как когда-то давно. Возможно, бабушка бы убила его за то, что он сотворил с её домом. Об отце и вспоминать не хочется. Он и не вспоминает. Домывает деревянное покрытие, накрывает его паласом. Кот кричит за дверью. Есть хочет. Ему плевать на всё, что здесь происходит. Только спит, ест, иногда даёт себя гладить, да и всё. Это вся его жизнь. Его никто не трогает, он никого не трогает. Гости плевать на него хотели. Повезло Коту. У него недостаточно мяса для того, чтобы пустить его на еду гостям на стол. Обычным гостям, человеческим. И всё-таки еда кончается. А дни идёт, люди идут, их нагло забирают, и вот девчонка уже не рыдает, потому что он зашугал её КЧС и приказал спрятаться в подвале. И вот Гость с дырой не сидит сгорбленным на диване, а ходит где-то на улице. Пока ещё рядом. Его можно ночью найти и вернуть силком. С ним было не так душно. Личный кондиционер — это хорошо. Нищие не выбирают. А он не сдох от взгляда в бездну и потому не против. И время идёт. Жара становится невыносимой, спасения нет, их осталось трое. Вчера он отказался выдавать желтым ублюдкам кого-либо из своих. Странно так их называть. И сам идти отказался. Удивительно, что они только теперь заметили его. В его же доме, где он, возможно, с самого начала не был самим собой. И всё-таки в календаре отмечены странные праздники. Они сливаются, многие дни пропускаются. Девчонка жива, недавно ушла вдова. Она забрала с собой труп. А гадалка нагадала что-то столь интересное, что он пропустил это мимо ушей как только она открыла свой рот. Они все надоели. Долговязый гость всё ходит. Исправно каждые две ночи у его порога. Каждый раз всё раздражительнее прежнего. Он не говорит с ним просто потому, что лень. Рот пересох, но в целом просто нет желания использовать язык. Он бы хотел есть. Но это его дом, и он ещё не столь отчаялся, чтобы становится гнилью вроде отца. Монстр не добавляет новые правила. Видимо, доволен прежними, потому что гости в этом доме присутствуют. Каждую ночь изрядно ровно один. Возможно разный, возможно один и тот же. Они его не трогают, поэтому ему плевать. Ребёнок живёт в его комнате, гладит Кота, рисует на стенах или иногда просто ковыряет обои. Еда заканчивается. А город горит. И перед глазами плывёт всё в мареве цветом. Красный, желтый. Запах в воздухе становится гуще. Ночи уже не спасают от пристального взгляда солнца на эту планету. Жар нарастает, и он наконец находит свой кондиционер. Специально выходит на его поиски на следующую ночь после прихода долговязого. Дом под присмотром подростка, труп КЧС выкинут с крыльца на доступное солнцу пространство. Время есть, а он медленно умирает от жары. Его мозги плавятся. Он отказывается верить в чушь телеведущего про глистов в ушах. Это уже перебор. И так с подмышками приходится маяться. Ебучий стыд не исчез у людей в это время. Странно. Не будь рядом ребёнка, он уверен, что ходил бы голым. Иногда он думает, что если бы тогда впервые не застрелил жёлтого посыльного, не дав забрать ребёнка, то окончательно сошёл бы с ума. Девчонка держит его сознание на тонких ниточках. Пока он держится. Не бросается, не срывается. Не убивает всех тварей в своём когда-то тихом и всё ещё ненавистном доме. Девчонке нужна компания. Пожарный хорошо подходит на эту роль. И дни идут, людей почти не осталось, и он удивлён, почему к его дому ещё хоть кто-то идёт. Как они доходят до него. Откуда они идут. Где они берут координаты этой гниющей жилплощади. Иностранец, врач, культисты. Гости, гости, гости, гости. Зачем к нему идут гости, он не знает. Им было бы легко выбить его окна. Ему нечем их заколотить. Или, точнее, нет сил это сделать. А может силы и есть. С его-то подозрением о том, кто он. У него просто нет желания. И он слышит всё непрекращающийся стук. Он ненавидит это. Этот мир, этот апокалипсис. Он никогда не был общительным человеком. А здесь его просто заставляют быть общительным. Или, хотя бы, контактным. Мститель уёбок лезет без остановок. Он пустил его лишь раз. Теперь не выгонит. Он держится за ребёнка, и лишь ребёнок спасает их обоих от того, чтобы убить друг друга. Мстителю плевать на условия бледного Гостя. Он убивает кондиционера. Сразу же, как видит. Захуяривает мужика, имя которого не факт, что знал хоть кто-то в этом доме. Брат его соседа почти убивает его. Рычит, набрасывается, материт и стреляет, стреляет, стреляет. А ребёнок рыдает. Девчонке страшно, её пытается подальше от всего этого оттащить подросток. Кажется мальчишка. В доме обратно душно, и он ненавидит этого выродка с зубами ему подобных на шее в виде ожерелья. И с гниющими пальцами там же. У них обоих оружие. Они выбили стёкла, сломали друг другу несколько костей. Мститель жив, потому что ребёнок узнала в нём дядю и кричала, как сигнализация. Он помнит этот пронзительный вой, когда в детстве задел какую-то машину. Отвратительно. Режет уши, разжигает гнев сильнее. Ненависть всё копится, а голодный желудок жрёт сам себя. Он жив. И еда заканчивается. А окна выбиты, их нечем закрыть, это место давно не безопасно, отряд жёлтых на подходе, если верить подслушанной волне на радио. Сейчас вообще ничему нельзя верить. И ребёнок сидит и рыдает рядом с мстителем, а подросток косится на него. Поглядывает со страхом, интересом, любопытством. Верно. Он же возможно Гость. Или не возможно, а так и есть. Но он давно не смотрел в зеркало и не знает, появились ли у него клыки, раз его так разглядывают. Пальцы в рот суёт, на пробу пытается проткнуть кожу. И всё-таки зубы тупые. Или он плохо пытается. А может дети не ожидали такой силы от него. Или, наоборот, ждали, когда он умрёт. В его дробовике ещё много патронов. Он нашёл запасы отца, своровал ненужные у трупов на улице. Он знает, что не безопасен. И всё-таки он приседает рядом с девчонкой, не слушая крики мужика. Он обнимает, гладит по голове. Утешает, как никто не утешал его. Он должен соседу хоть что-то за тот давний совет о том, как сохранить себе жизнь. Девочка – единственное, что держит его в человеческом сознании кроме первобытной ненависти быть похожим на отца ещё больше. И он обещает не убивать мстителя. Говорит, что тот останется с ними. Глотает оскорбления в свой адрес, потому что ребёнок здесь. В его объятиях. И второй ребенок стоит рядом, испуганно отшатнувшийся, когда он приблизился, но тоже успокоившийся, когда он притягивает его в объятия. Лёгкие горят. Сигареты теперь просто привычка. Может, зубы не будут так блестеть, что ему во тьме больше не нужен фонарик. Глупая надежда. Да и нет больше надежды. Они все сдохнут, он просто делает сейчас то, что хочет. Что может. За что цепляется его человеческий мозг. Дети спят в подвале. Как несколько недель спала там только девчонка. Мститель грубо скинут на диван, где когда-то спал его первый посетитель. Высокий, пессимистичный поэт. Судя по замашкам. Пакеты с трупом пожарного давно исчезли. Только гнилостный сладковатый запах. Но он сейчас везде, куда не пойти. Изредка только отсутствует в продуваемых местах. Далёких, до которых не дойти с его грузом в виде детей и не до конца забывшихся воспоминаний. С его якорем в этом до глубины ненавистном доме. И зачем только кто-то уходит из этих свободных от гнили мест, чтобы добраться до его строения. Он не понимает. И он не знает причины, которыми движим бледный гость. Он то далеко от его дома, то как гончая кружит вокруг территории. Стоит под окнами или уходит к сгоревшим останкам городских стен. Он последовательно непоследователен. Его замыслы неизвестны. Особенно с открывшимися реалиями его жизни. Он Гость, без сомнения. Спустя месяц это невозможно отрицать. Пусть он и пытался. Потому что люди заходили в его дом. Стадом бежали к его двери и лишь шугались, но не сбегали с порога, стоило им увидеть его. Он давно не смотрел в зеркало. Может, всё не так уж и плачевно. Но теперь это не важно. Никто больше не заходит. Уже давно-давно. И Мститель в итоге скончался. И не он его убил, мужик просто столь сильно его ненавидел, что подавился слюной, пока изрыгал проклятия всему его роду и своей племяннице. Урод. Ребёнок не заслужил этого. Дети просто хотели жить, и они цеплялись за него, потому что он их кормил. У них не было выбора. Они повзрослели, каждый из-за своего горя. Все приняли то, что они умрут. Просто кто-то был трусом и отрицал это, как он. А кто-то был смелым и брал эту жизнь, пока она у них была. Как дети. Он им завидовал. И он очень хотел есть. Дети не видели того, что он в итоге сделал с трупом мужика. В целом это и хорошо. Он давно перестал утилизировать тела, как подобает старым законам. Не то чтобы эти законы ещё были. Теперь уже ничего не было. Особенно окон. И, к сожалению, выбитой двери. Долговязый стоял там, лыбился, будто видел свой самый желанный новогодний подарок. Неудивительно, всё-таки они долго играли в прятки. Монстр смотрел и смотрел. Лыбился сильно, до слышного треска кожи в уголках губ. Глаза его закатывались, а тон сочился самодовольством. Неудивительно. Но всё ещё противно. А ещё он просрал все патроны. Дети того стоили, но он не уверен, что сейчас они стоят хоть что-то. Он не ровня этому ублюдку. А тот лыбится. Проходит сквозь низкий проём. Даже для него довольно низкий. Проходит, заходит, смеётся. Дети внизу дрожат. Кот больше не успокаивает девочку. Но и не рыпается из её стальной хватки. Хоть что-то хорошее. Кусочек тишины хоть от кого-то. Не зря он кота кормил час назад. Или больше. Время идёт, и он давно его не замечает. Монстр подходит к нему. Нависает. Мурчит своим низким голосом. Из пасти воняет мертвечиной. В целом, тут больше ничем другим и не воняет. Эта вонь везде. Кровь запятнала каждую частицу этого дома. Только подвал чист. Тих, прохладен, свободен. «Ты проиграл» клокочет Гость. Руки тянет к моим плечам, а я и не сопротивляюсь. Подкоп сделан, дети уже ползают по подземным туннелям в поисках свободы. Надежды на освобождение. Или быструю смерть. Всё-таки камни над головой там не все надёжно держатся. И шахтёру доверять не стоило. Сейчас никому доверять нельзя. Но кот идёт вперёд, а дети ползут за ним. Он стоит на люке, и сдвинуть его можно будет только силой. Гость ждёт от него ответа, руками скользит по плечам, будто примериваясь, где лучше и поудобнее будет схватить. Его торс в крови, на руках нет ни одного чистого кусочка кожи. Он недавно кого-то убил. Кровью тянет за все десять километром. Интересно, кого он убил, но в целом не первостепенная это задача. Узнать у него хоть что-то. Давно понятно, что идея мёртвая. Как и его переутомлённый мозг. И Гость не дожидается ответа. Его просто нет, не будет. Сказать-то нечего. Всё очевидно. Он проиграл, монстр выиграл. В доме больше никого нет, кроме него самого, остатков чужих трупов, сломанной и растекающейся пластилиновой мебели. В доме стоит запах смерти. И Гость улыбается шире. И он улыбается впервые. Зубы у обоих белоснежнее самого белого листка бумаги. Глаза красные, как у заядлых наркоманов. Они стоят друг друга. Оба настырные, сумасшедшие. И только Гость делает что хочет без ограничений с самого начала апокалипсиса, если не начал убивать раньше. А ты только сейчас перестаёшь слышать стук сердец детей или кошачьи крики. Больше никого нет. И ниточки здравомыслия лопаются окончательно. Всё-таки голод не утолён, а нищие не выбирают. С люка ты сходишь добровольно, и не можешь сказать точно, останется ли от этого дома хоть что-то. Осталось ли вообще от этого города хоть кусочек живой жизни? Он не скажет. Никто не скажется. Больше нет работающего телевизора, наведывающихся нежеланных гостей или уёбках в жёлтом, которые ссали в уши сразу же, как организовались. Он не прогнозист. Или прогностик. Слова заедаются в мозгу. Кости трещат. Ты отпускаешь всё, что раньше держал соединённым вместе. Чаща гнева выплёскивается, и легче просто перевернуть её пинком ненависти, чем пытаться успокоить шторм. Возможно, от дома всё-таки ничего не останется. Но он надеется, что и от бледного Гостя тоже.