Потеря контроля.

Ребекка судорожно выдыхает, разглядывая собравшихся и жмуриться. Все слова, как бы она не старалась, пропускались мимо неё. Впервые она чувствует себя так, словно угодила в болото по саму голову и задыхается. "Шепфа..." — мысленно шепчет женщина, зажимая переносицу пальцами. Мысли теряются, натыкаются друг на друга не позволяя сосредоточиться на чем-то одном, а тело заметно вздрагивает. Борьба, спасение, смерть. Ответственность, что легла на плечи, чувство вины, что каждую ночь преследует, мешая спать. Картинки ужаса, через который они прошли выбивают из колеи настолько, что Уокер чувствует как теряет не только силу, но и себя. А ещё внутри закипала злость. Ярость. Она медленно проникала в каждую клеточку, выползая наружу редко, но так ярко, что сдержать не было под силу. Ребекка видела в глазах дочери после того как её руки были в крови. Видела в глаза Адмирона, когда она сорвалась на нём, едва не применив силу. Видела в глазах Эрагона, когда чуть не подставила всех под удар своими идеями. Она теряла контроль, но не хотела этого признавать. — Это не выход! — Громкий голос Люцифера эхом разносится по залу, вырывая из мыслей. — А ты предлагаешь сидеть и молиться? — Язвительно шипит Мими в ответ. — Это отличный шанс! Ребекка поднимает взгляд. Медленно оглядывает каждого собравшегося. — Не могу не согласиться. — Вставляет свою лепту Эрагон. — Что удивительно. — Видишь! — Вспыхивает Мими, тыча пальцем в Серафима. — Даже он согласен! — А я на стороне Люцифера. — Возникает Дино, скрестив руки на груди. С годами его взгляд стал все больше походить на отцовский. — Ребят...— Начала Вики. — Хватит! — Ребекка повышает голос, сжимая ладони, отчего дрожь прошлась не только по её телу, но и по окружающем, привлекая внимание. — Вы как стадо. Нам нужно уберечь последние силы, а вы тратите их на ссоры между собой! Либо определитесь наконец-то, либо я сделаю все по своему. — Дорогая...— Винчесто кладет ладонь на плечо, но тут же отшатывается. — Прочь. — Женщина судорожно выдыхает, оглядываясь на того. — У вас есть час, чтобы решить эту проблему. Её голос сквозил холодом, а взгляд пылал, вселяя странные искорки страха в глазах каждого, кто был рядом. Стук каблуков Ребекки эхом разносились по коридорам, оставляя за собой лишь гнетущую тишину. И недоумение, которое читается в глазах собравшихся, кроме Вики и Адмирона. Ведь они оба осознают, что что-то не так. Ребекка шагала упрямо и слепо, её крылья нервно подрагивали за спиной, словно готовые в любой миг сорвать её с земли. Аура ярости, что исходила от неё волнами, заставляла каждого сторониться. Улица встретила Серафима порывистым, колючим ветром — ещё одним безжалостным напоминанием о том, в каком плачевном состоянии они все пребывали. Их орден впервые столкнулся с подлинной, удушающей безнадёжностью. Она впивалась в кожу, заставляя содрогаться, словно пытаясь стряхнуть с плеч невидимую, липкую паутину. Погружённая в хаос собственных мыслей, Ребекка не заметила, как оттолкнулась от земли и взмыла вверх, уносясь прочь от суеты. Очнулась она лишь на пороге полуразрушенной башни. Той самой, где когда-то томился в заточении Бонт. «Мальбонте», — мысленно поправила себя Уокер, сжимая кулаки. Внимание Ребекки привлекла звенящая тишина. Вокруг не было ни души. Внутренняя тревога выла, словно сирена, но Серафим игнорировал её, осторожно ступая по осыпающимся камням. Ветер свистел в ушах навязчивой мелодией, а в поле зрения, кроме одиноких развалин — не было ничего. Она вошла внутрь, где каждый вдох отдавался эхом, каждый шорох и шаг гремел, подобно раскату грома среди мёртвой тишины. Ребекка медленно провела пальцами по шершавой стене, собирая пыль и изучая каждую трещину, будто в них была зашифрована тайна. И вдруг все её мысли совершили резкий разворот, сфокусировавшись на Мальбонте. На том, что он, несомненно, был подле Чумы. Её присутствие здесь было не просто опасным — оно было кощунственным. Сколько она себя помнила на Небесах, Бонт оставался той загадкой, что её мало интересовала. Но теперь, когда он слился со своей тёмной половиной, метис оказался... не просто угрозой. Он стал сложностью. Ребекка привыкла делить мир на чёрное и белое, но сейчас все границы стёрлись, расплылись, оставив её в одиночестве посреди безжалостных оттенков серого. И, конечно, виной было не только существование метиса. Виной были её собственные чувства к Адмирону. И её дочь, Вики, вставшая на сторону Мальбонте и ставшая тем равновесием, которое принесло перемены в небеса. Ребекка испытывала странную, терпкую гордость за неё, но отказывалась это понимать. Убеждения, что она вытачивала веками, теперь таяли как лёд под солнцем, а перед лицом новой угрозы и вовсе рассыпались в прах. Всё, что у неё оставалось, — это усталость, принципы и тлеющая вера в лучший исход. А теперь ко всему прочему добавилось нечто новое, чёрное и пульсирующее: ярость. Безусловная. Всепоглощающая. Она затягивала в омут с такой силой, что порой Ребекка пугалась самой себя. — Что ты здесь делаешь? — Тихий голос за спиной вырвал её из изучения шершавого камня. — Мальбонте, — отозвалась она, не вздрогнув, словно на интуитивном уровень ощущала кто это. — Я не знаю. Метис молчал,а взгляд Серафимы скользнул по его фигуре, прислонившейся к стене. Он стоял, спрятав руки в карманах, уставившись куда-то в пространство позади неё. Его взгляд, прищуренный и тяжёлый, казался пустым в полумраке разрушенного зала. Ребекка перевела глаза на лестницу, что вела к единственной уцелевшей двери. — Твоя комната, — прошептала она с внезапным озарением. В ответ раздались неторопливые шаги. Мальбонте прошёл мимо, поднимаясь по ступеням. Казалось, каждое движение давалось ему с огромным усилием, будто он нёс на себе незримую тяжесть. Остановившись у двери, он обернулся. Его силуэт казался инородным на фоне разваливающейся башни. — Идёшь? — коротко бросил он. Ребекка молча кивнула и двинулась за ним по лестнице. Внутри всё сжалось — не страх, нет, она не боялась, а нечто иное, острое и тягучее, как предчувствие. Остановившись рядом с ним на площадке, она не сводила с него глаз. Сам же Мальбонте смотрел на дверь, отчего казалось, что она сейчас загорится. — Что ты здесь делаешь? — его голос прозвучал тихо, но весомо, будто пыль, осевшая на камнях. — Всадница может появиться в любой момент. Тебе не следовало приходить. — Это что... предупреждение? — её собственный голос прозвучал приглушённо, почти шёпотом. Она искала в его лице насмешку, но не нашла ничего. — Да. — Он не моргнул, и это короткое слово повисло между ними, как приговор. Затем резко, почти грубо, толкнул дверь. — Проходи. Его ответ ошеломил её. Не столько сами слова, сколько их скрытый смысл, который она не могла сразу расшифровать. Но выдержать его взгляд, пустой и вмещавший в себя всю тьму этого мира, — было невыносимо. — Почему? — вырвалось у неё, прежде чем она успела обдумать вопрос. — Почему ты меня предупреждаешь? — Потому что твоя смерть от её руки ничего не изменит. Кроме одного — она доставит ей удовольствие. — Его губы искривились в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты. — А я не намерен доставлять ей удовольствие. Входи. Или уходи. Но не застывай на пороге, Серафим. Эта дверь не вечность. Она перевела глаза на комнату, в которую он её пригласил, и, сделав короткий, шумный выдох, шагнула за порог. Воздух внутри пахнет пылью, временем и чем-то ещё — горьким, как дым и забвение. — А тебе? — не унималась она, поворачиваясь к нему спиной, ощущая его взгляд на своей спине. — Доставило бы это удовольствие... тебе? —Мы не враги, Ребекка Уокер. Мы — противоположности. А это куда сложнее. И опаснее. — Он пожал плечами, а дверь с глухим стуком закрылась за его спиной, отсекая внешний мир. Комната была склепом, застывшим во времени. Воздух был тяжёлым от пыли, а разбитые окна впускали внутрь лишь порывистый ветер, который гулял по пустоте, словно незримый, тоскующий призрак. Кровать с помятым покрывалом, стол с отвалившейся ножкой, зеркало с потускневшей амальгамой — вот и всё убранство. Потрёпанные книги в углу были похожи на птиц с обгоревшими крыльями, а разбросанные листы бумаги были словно опавшими листьями в лесу. Ребекка сделала шаг вперёд. Её палец медленно провёл по поверхности стола, оставив за собой чистую черту на пыльном покрывале. Она подняла палец к глазам, растирая серую пыль между подушечками, будто пытаясь прочесть в ней тайну этого места. Её взгляд скользнул по стенам, по теням в углах, выискивая хоть какой-то намёк, отпечаток прошлого. — Что ты надеешься здесь найти, Серафим? — его голос донёсся сзади, негромкий, но отчётливый сквозь вой ветра. — Я не знаю. — Ребекка пожала плечами, и этот жест был непривычно беспомощным. — Я просто устала и настолько потерялась в мыслях, что неосознанно куда-то ушла. Улетела. — Сбежала из своего позолоченного дворца? — в его голосе послышался низкий, беззвучный хмык. — Получается, да. — Остановившись напротив разбитого окна, Уокер судорожно выдохнула, вглядываясь в сплошную пелену туч. Её крылья нервно дрогнули. — Ты сегодня удивительно... податлива на правду. — Метис сделал шаг. Затем второй. Он повторял путь женщины, и внутри него что-то сдвигалось, переворачивалось — что-то остаточное, эхо той личности, что когда-то жила здесь, в тишине и смирении. — Поделишься чем-то в ответ? — С горькой, вымученной усмешкой спросила она, обернувшись к нему. Её поза была вызовом, но в глазах читалась усталая готовность принять любой ответ. — Покажу. — Спокойно ответил он, и их взгляды столкнулись вновь, будто два клинка. — Хорошо. — Она кивнула, коротко и резко, и полностью повернулась к нему, принимая неизбежность. Мальбонте сократил расстояние между ними. Шаг. Ещё шаг. Он остановился так близко, что она ощутила исходящее от него тепло и запах — древесной коры, мокрой после дождя, и дикой мяты. Странная смесь не душила, а щекотала ноздри, напоминая о чём-то давно забытом, простом и человеческом, о том, что она перестала помнить с самой своей смерти. — Будет немного больно. — Сощурившись, Мальбонте судорожно выдохнул, и его веки сомкнулись. Несколько секунд ничего не происходило. Ребекка уже подумала, что всё кончено, что это была лишь игра... Но потом боль пришла. Не резкая и режущая, а глухая, давящая, исходящая из самого центра её существа. Она прошла по жилам, словно ртуть, выжигая изнутри всё, к чему прикасалась. Это не было физическим страданием — это было больно душе, будто невидимая рука сжимала её крылья, заставляя каждое перо кричать от чужого, насильственного прикосновения. И сквозь этот боль проступали образы — обрывки его воспоминаний, его одиночества, его тихой ярости, его страдания. Всё началось с тьмы. Не просто темноты, а утробы мироздания, лишённой света, плотной и удушающей. Затем в висках вонзился крик. Не звук, а вибрация, разрывающая душу изнутри, беззвучный рёв, от которого звенело в ушах. Промелькнуло помещение. Уже не комната, а ловушка: осколки стекла, вонзившиеся в пол, тёмные брызги на камне, неестественный излом столешницы. И снова — ощущения. Не мысли, а чистые, нефильтрованные эмоции, рвущие на части. Всепоглощающая ярость, в которой тонула собственная боль. Мимолётные вспышки счастья, тут же отравленные едкой ненавистью. Жгучее желание, оборачивающееся ледяной пустотой. Всё это смешалось в чёрный, плотный ком и ударило её под дых. Ребекка согнулась, её крылья судорожно сомкнулись за спиной. Она с хрипом вдохнула, словно вынырнув из ледяной бездны. И тогда, вопреки всей её воле, по её щёкам потекли слёзы. Не тихие и печальные, а жгучие, как расплавленный металл, — словно её собственная, выстраданная веками сущность плавилась от прикосновения к этой чужой, первобытной агонии. — Прости. — Его шёпот был лишён привычной стали, словно сквозь него прорвалось что-то давно забытое. Пальцы Мальбонте осторожно коснулись её щеки, стирая влагу, оставленную его же болью. — Спасибо. — Ребекка кивнула, не отстраняясь, поднимая взгляд на мужчину перед ней, ощущая прохладу от его ладони. Тишина, что опустилась между ними, была густой и звонкой, как лёд. Они застыли в немой сцене: Серафим с закрытыми глазами и сложенными крыльями, и Метис, чья ладонь всё так же касалась её лица, а большой палец инстинктивно вытирал новые, не успевшие скатиться слёзы. Не титулы, не роли, не враждующие силы природы, а нечто иное. Она размышляла о странной уязвимости, притаившейся в глубине его взгляда, о том, что даже абсолютная тьма может быть одинокой. Он же видел в её просветлённом лице отражение той самой пустоты, от которой когда-то бежал. Ребекка успокоилась, её дыхание выровнялось, но она не сдвинулась с места. Остаться сейчас — значило признать, что пропасть между чёрным и белым не всегда нужно спешить перепрыгнуть. Иногда в неё можно просто смотреть, и этого бывает достаточно. — Как ты это сделал? — Она сделала шаг назад, и пространство между ними снова стало ощутимым. Мальбонте опустил руку, ладонь сжалась в непроизвольном жесте, будто сохраняя остаточное тепло её кожи. — Связь. — Его голос прозвучал ровно, но в нём слышалось лёгкое напряжение, будто он и сам анализировал только что произошедшее. — Конечно, с Вики она больше и глубже. Но и тебя это тоже коснулось. — Он сжал и разжал пальцы, пристально глядя на них, словно пытаясь увидеть незримые нити, связывающие их. — Это из-за возможных родственных связей? — Ребекка нахмурилась, её аналитический ум уже выстраивал возможные причины, цепляясь за логику в мире, где её почти не осталось. — Именно. — Он кивнул, и его взгляд наконец поднялся на неё, тяжёлый и проницательный. — Кровь зовёт кровь, даже если она забыла о своём происхождении. Особенно — если забыла. Ты носишь в себе отголосок той же силы, что течёт в Вики. А я... — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и безжалостное. — Я стал тем, кто может до неё дотронуться. Даже если ты сама этого не желаешь. — Звучит очень жутко, не находишь? — Ребекка фыркнула, пытаясь придать своему голосу насмешливую лёгкость, но внутри всё сжалось в ледяной ком. — Я не могу залезть в твою голову, как в голову Вики. — Он произнёс это усмешкой, но голос звучал ровно, словно он вычитал какой-то факт. — Спасибо и на этом, — она с облегчением закатила глаза, переводя взгляд на пыльные блики за окном. Хотя бы это. Хранить свои мысли неприкосновенными было малым утешением, но сейчас и оно казалось сокровищем. — Как ты? — Его тихий вопрос эхом прокатился по помещению, заставляя задуматься. — Терпимо. — Ребекка натянуто улыбнулась, чувствуя, как по спине пробегает мелкая дрожь. Отзвуки его боли, как отдалённое эхо, всё ещё пульсировали где-то глубоко. — Это было... неожиданно. Непривычно делить чувства с кем-то, даже против своей воли. — Непривычно, — его голос прозвучал приглушённо, будто он прислушивался к чему-то внутри себя. — Но тишина после бури всегда обманчива. — Ты сказал «покажу». Это и было тем, что ты хотел показать? — она не сводила с него глаз, пытаясь разгадать загадку в его взгляде. — Через что ты прошел? — Нет. — Мальбонте качнул головой, делая шаг вперёд.— Это пример того, что бывает, когда сердце начинает ржаветь изнутри, Ребекка. По крупицам. Отказываясь признавать, что в нём ещё осталось что-то живое. — Ржа... — Серафим нахмурилась, вглядываясь в тёмный омут его глаз, пытаясь найти в них насмешку, но найдя лишь усталую серьёзность. — Откуда тебе знать, что происходит в моём сердце? — Твои действия стали предсказуемы. — Мужчина хмыкнул, но в звуке не было прежнего презрения. — Раньше ты была холодным клинком. Теперь... ты больше похожа на человека, который пытается им снова стать. И на это больно смотреть. — А теперь ещё и поэтические сравнения? — Ребекка ухмыльнулась, коротко и беззвучно, но с такой внезапной уверенностью, что Мальбонте не сдержал ответного намёка на улыбку в уголках губ. — Кто ты и что сделал с тем напыщенным метисом, что готов был сжечь мир ради принципа? — Он вышел погулять, — Мальбонте фыркнул, на мгновение отводя взгляд в сторону, будто и правда проверяя, не вернулся ли его «хозяин». — Но не обольщайся. Он скоро вернётся. А я... я лишь говорю, что тебе нужно позволить себе ту самую слабость, которую ты так яростно отрицаешь. Хотя бы на мгновение. — У меня нет на это времени. — Она судорожно выдохнула, отводя взгляд, но не в силах выдержать тяжесть его внимания. — У нас война, если ты не забыл. Не за клочок земли, а за саму ткань этого мира. За право дышать. — Но у Чумы находится время резвиться в своих иллюзиях, а ты не можешь найти для себя и пяти минут? — Мужчина наклонил голову, прищурившись. — Твоя дочь ведь тоже отыскала свою гавань. Каждый, даже я, нашёл способ не сгореть дотла. Почему ты для себя — исключение? Ребекка упрямо сжала губы, опустив голову, и ладони сами потянулись к лицу, чтобы скрыть внезапную дрожь в уголках губ. Она судорожно выдохнула в сомкнутые пальцы. — Потому что кто-то должен нести этот груз, — её голос прозвучал приглушённо, из-за рук. — Кто-то должен помнить, что каждое мгновение покоя оплачивается чьей-то болью. Если я остановлюсь, если я позволю себе... это, — она с силой провела рукой по лицу, сметая несуществующую пыль усталости, — то всё рухнет. И мне будет нечего сказать тем, кто пал, когда я встану перед ними в конце. Мальбонте молчал, смотрел в глаза. Так пристально, будто вглядывался в древний манускрипт, пытаясь разгадать утраченный смысл. Ребекка смотрела в ответ, ожидая привычной колкости, логичного довода, чего-то, что вернуло бы почву под ноги. Но была лишь тишина, густая, как смола. А когда поняла, что ничего не будет опустила взгляд. Он медленно скользил по нему, будто впервые видя. Резкие линии скул, хранящие отпечаток тысячелетий. Глубина глаз, где пульсировала чужая, демоническая тьма. Шея, где под бледной кожей проступали жилы. Плечи, несущие незримую тяжесть. Крылья за его спиной — не такие, как её сияющие перья, а больше похожие на перепончатые тени. Как будто готовые поглотить весь свет в комнате. Потом её внимание опустилось к его груди, скрытой под тёмной тканью, к ногам, твёрдо стоящим на пыльном полу, и так же медленно, вернулся к его лицу. В голове роились обрывки мыслей, чужие и тревожные. Желание врезать ему — не со злости, а чтобы нарушить это невыносимое, идеальное спокойствие. И тут же — столь же внезапный, нелепый порыв... прижаться к нему, ощутить хоть что-то, что она сама понять не может. Она отбросила эти мысли, но их отголоски заставляли пальцы непроизвольно подрагивать, а кончики перьев на крыльях — мелко вздрагивать. Напряжение, словно электрический ток, проходило по её жилам. А он стоял. Неподвижный, как статуя высеченное из самой ночи. Слишком безупречный. Слишком тихий. — О чём ты думаешь? — его голос был тихим, но во взгляде читалось странное знание, будто он слышал хаос в её голове. — Ты слишком близко, — вырвалось у неё первое, что пришло на ум, и она сама удивилась этой слабой, почти испуганной интонации в своём голосе. Он делает шаг назад, давая пространно и в этот момент её рука сама потянулась к нему. Пальцы сомкнулись на воротнике рубашки, сминая ткань. Он не сопротивлялся, позволив ей притянуть себя ближе. Их объятие не было страстным или нежным — оно было необходимостью. Двух истощённых воинов, нашедших в липкой тьме башни точку опоры, где не было ни ангела, ни демона, лишь равная тяжесть их израненных душ. Ладони Ребекки медленно скользнули вниз, сомкнувшись на его пояснице в плотный замок — с такой силой, словно он мог раствориться в воздухе в любой миг. Её плечи наконец расслабились, когда тяжесть его рук легла на них — не как захват, а как единственная точка опоры в рушащемся мире. Объятие вышло не просто крепким, а нужным. Она позволила себе не думать ни о чём, кроме тяжести его тела и тишины, что обволакивала их густым коконом. Они замерли, и секунды растянулись в минуты, наполненные странным, почти болезненным спокойствием. Потом Ребекка подняла глаза и столкнулась с его взглядом — таким близким, что в нём можно было утонуть. Дыхание перехватило, когда его ладонь коснулась её щеки. Грубо, почти неловко, но с той самой теплотой, что казалась невозможной для него. Он был так близко впервые — и это было запредельно. Мысли заметались испуганной стаей птиц и так же резко умолкли, когда её взгляд непроизвольно опустился на его губы. Желание, острое и безрассудное, впилось зубами в сердце. Оно заставляло его биться с бешеной скоростью, а её пальцы впились в спину Мальбонте так, что ткань затрещала натягиваясь. — Ты слишком близко, — вновь вырывается у неё шёпот, но её ладони, вопреки словам, притягивают его ещё ближе. — Знаю, — Мальбонте коротко хмыкает, его дыхание уже обжигает её губы. Он наклоняется ниже, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. — Но тебе лучше уйти. Сейчас. Это предупреждение, а не угроза. Последняя черта, которую он проводит между ними. Его пальцы разжимаются на её плечах, давая ей пространство для отступления. Шанс сделать выбор. Бороться с тем, что так ясно кричало в её крови, оказалось невыносимо. Голова молчала, сердце билось в такт его дыханию. И Ребекка Уокер, всегда столь несгибаемая, сдаётся стремительнее, чем сама ожидала. Её губы сами находят его. Они оказываются тёплыми — и этот контраст с его вечной холодностью поражает сильнее, чем она ожидала. Она тонет в этом прикосновении, позволяя ему вести, ибо едва она поддаётся, его объятия смыкаются вокруг неё с новой, почти яростной силой. Он прижимает её к себе так плотно, что границы их тел растворяются. Она тонет в этом ощущении — с темной, сладкой покорностью, которой стыдится и которой не в силах сопротивляться. Её ладони сами начинают блуждать по его спине, впиваясь в ткань, изучая рельеф мышц под ней, пытаясь запечатлеть в памяти каждый изгиб. Губы болят от его укусов, но она не уступает, отвечая той же яростью, тем же отчаянием. Они задыхаются, путаются в дыхании, но не останавливаются, не позволяя себе и секунды подумать. Но когда его ладонь скользит ниже её поясницы, сжимая её бедро с почти болезненной силой в голове у неё вспыхивает образ. Адмирон. Его глаза. Его улыбка. Его доверие. — Нет! Слово вырывается из её горла хриплым, перекошенным криком. Она отталкивает Мальбонте с такой силой, что он, не ожидая, отлетает и спиной врезается в старое зеркало. Звон бьющегося стекла оглушает тишину. Осколки дождём сыплются на его голову и плечи, впиваясь в кожу, но он даже не морщится. Его крылья, тёмные и огромные, резко дёргаются. Он смотрит на неё пустым взглядом, в котором — ни гнева, ни удивления, лишь ледяная, бездонная пустота. Ребекка тяжело дышит, грудь вздымается порывисто и сбивчиво. Она смотрит на него широко раскрытыми глазами, в которых плещется ужас, стыд и острая, режущая ясность. Всё её тело мелко дрожит, будто пронзённое током. И в следующее мгновение она сбегает, сбегает так быстро как никогда. И в следующее мгновение она сбегает. Рывок, хлопок распахнутой двери — и её уже нет, лишь ветер завывает в разбитом окне. Стеклянные осколки звенят под порывом, и лишь, когда отдалённый шум её крыльев окончательно тает в ночи, Мальбонте смеётся. Это не тот смех, что рвётся из груди. Он тихий, больше похожий на предсмертный хрип. Его плечи слегка вздрагивают, а ладонь прижимается к лицу, скрывая всё — и ту пустоту, что была в его гласах мгновение назад, и нечто иное, поступившее в них теперь. Долгие секунды он сидит так, замерший, затем резко встаёт. Отряхивает плечи, сбрасывая на пол хрустальные осколки, впившиеся в ткань. Движения точные, выверенные, будто ничего и не произошло. Будто не было ни её дрожи, ни её губ, ни этого внезапного, оглушительного провала в самое нутро. Он делает шаг к разбитому зеркалу, поднимает с пола самый крупный осколок. — Глупо, — произносит он в тишину, и слово уносит ветер куда-то далеко, в след за ней. По пальцам стекает кровь, а внутри оседает стойкое ощущение, что ничего не будет прежним.