Путь к лучшей жизни

Промёрзший снег хрустел под сапогами, каждый шаг отдавался в висках глухим щелчком — то ли лёд ломался, то ли кости. Ветер не просто дул — он резал, как тупой нож по рёбрам: медленно, с наслаждением. Бил в бока, цеплялся за разгрузки, заливал за шиворот ледяную крошку. Снаряжение — последний дар Республики — превратило группу в ходячие крепости. Бронепластины на груди, иссечённые царапинами и вмятинами, звенели при каждом шаге. Разгрузка, полупустая после перестрелки, болталась на теле, набитая оставшимися магазинами и гранатой «Ф-1» — последней надеждой. Берцы, покрытые коркой замерзшей крови и грязи, впивались в лёд словно когти. Шлем глушил вой ветра, но взамен давал своё: электронный визор подсвечивал тропу тусклым зелёным светом, а встроенный радар отбрасывал на периферию зрения дрожащие метки — ни одна тварь не подберётся незамеченной. Правда, за последние три часа не было ни одной. Лишь бесконечная белая пустошь. — Тимоха, твою мать! Мы идём, по ощущениям, вторые сутки! Ты может нам лапшу вешаешь, что знаешь куда идти? — Тимофей «Омут» не обернулся. Его ноги мерно вонзались в снег, а спиной бубнил Андрей «Клык» — один из последних, кто помнил, каким был Омут до котла. До того, как взвод сгинул в чреве высоты. — Я тебе уже говорил, да, мы идём правильно. На восток. К своим. — Голос Тимофея прозвучал сдавленно, будто его выдавливали из лёгких вместе с морозным паром. Зубы скрипели — то ли от злости, то ли от холода, который сковал челюсти. Рука непроизвольно дёрнулась к разгрузке, к ПДА, но он тут же передумал. Бесполезно. «Карманник» сдох. Экран, обычно подсвеченный тусклым синим, теперь был чёрным и мёртвым, как глаза Ырок. Даже если бы он попытался его включить — внутри промёрзли все схемы, все карты, все координаты остались только в голове. Только восток. Рации? Тоже никак. Противник перехватил частоты ещё неделю назад, и теперь эфир шипел, выбрасывая в наушники обрывки чужих переговоров, смешанные с помехами, пока вовсе не замолчал. Батареи сели. Ничего не оставалось как идти вперёд, потому что назад — только смерть. — Воу, ребятки, давайте не будем ругаться. Бошка от вас болит — Сашин голос прозвучал хрипло, словно сквозь тряпку. Никто не ответил, только хруст снега и свист ветра в ушах. Саша брел последним, сгорбившись под тяжестью Маши на спине. Она висела на нем, как мешок с песком — беззвучная, безвольная, только слабый пар из-под подшлемника выдавал, что она еще жива. Зубы стиснуты до боли, глаза режет от белой мглы, ноги гудят, усталость оседала в костях тяжёлым грузом. Но они шли. Потому что злость — горячая, ядовитая — не давала остановиться. Жажда мести ковырялась в мозгах ржавым гвоздём. Инстинкт жизни кричал в подсознании, заставляя мышцы сокращаться, шаг за шагом, даже когда тело уже умирало. Шли потому что любая остановка карается смертью. Внезапно Тимофей замер. — Дорога — Хрипло бросил он, указывая на едва заметную полосу более плотного снега, уходящую вперёд. Они свернули и через полчаса пути перед ними выросла стена из металла и смерти. Уничтоженная колонна, куча техники разорванные снарядами. Снег вокруг был пятнистым — чёрным от гари, рыжим от ржавчины, розоватым там, где его полило человечьим. Трупы обмороженные, скрюченные, они сидели в открытых люках, лежали возле машин, застыли в последних попытках доползти. Камуфляж — вражеский. — Санитары — Андрей пнул сапогом ближайшее тело, и оно звякнуло — мёртвая плоть уже слилась с металлом обледеневшей техники — Давно лежат. Похоже, наши их накрыли во время контратаки — Он начал ковыряться в разгрузках, в карманах, но всё было бесполезно. Патроны вмёрзли в ленты, фляги либо насквозь пробиты осколками, либо вода превратилась в лёд, даже ножи примёрзли к ножнам. Мёртвая зона. Только ветер шумел в развороченной бронетехнике, словно насмехаясь над их надеждами. Тимофей медленно провёл взглядом по развороченной колонне, выискивая хоть что-то целое. Брошенные БТРы с вырванными бортами, танк с откинутой башней, грузовики, превратившиеся в решето. Ничего. Всё, что могло гореть — сгорело. Всё, что могло взорваться — взорвалось. Всё, что могло замёрзнуть — замёрзло. Не то что поехать — даже присесть страшно. И тут Саша опустил Машу у подбитого танка, его пальцы дрожали от слабости и холода, но он сгрёб горсть снега, сунул в рот, и жадно сжал зубами. Холод обжёг горло, но жажда и голод была сильнее. Он без проблем мог полакомиться мясом трупов, но оно будет жёстким, как доска, холодным и безвкусным, как сам снег. — Маршрут прежний — Тимофей произнёс это тихо, но чётко, не отрывая взгляда от дороги. Андрей недовольно пнул очередной труп, тот звякнул об броню, как пустая консервная банка, и плюхнулся в снег. Маша и Саша устало подняли глаза на командира, у них не было ни слов, ни сил спорить. — Братишка, прочитай молитву, пожалуйста… — Голос Сани прозвучал тихо. Он осторожно сел рядом с Машей, притянув её голову к своему плечу. Девушка не ответила — только слабо сжала пальцами край его рваного броника. — Если и умрём… то хотя бы Мать Омара будет нас ждать… — Андрей резко обернулся. Его лицо исказилось в гримасе злости. — Тянули тебя за язык, Князь! — Рявкнул он, сжимая кулак так, что лёд на перчатках потрескался. Саня не ответил, только опустил глаза, уставившись в снег перед собой — белый, бесконечный, безразличный. Тимофей стоял неподвижно несколько секунд, прежде чем медленно подойти к остальным. Все взглянули на него, на то, как он опустился на колени, положив на них ладони, и начал раскачиваться вперёд-назад, медленно, как маятник, и заговорил, тихо, но четко слышно: — Омара-мать, прими нас под свой покров. Дай нам тишины. Дай нам покоя. Как вода скрывает раны, так и ты скрой нас от боли… — Тимофей читал молитву ровно пять минут. Его челюсти стучали от холода, губы потрескались, но каждое слово звучало чётко. Когда молитва была закончена — он медленно поднялся, отряхнул снег с колен и взглянул на остальных. — Теперь и помирать не страшно… — Саня усмехнулся, но в голосе не было веселья. Он посмотрел на Андрея, который стиснул зубы, но промолчал. Тимофей молча кивнул и махнул рукой — тем самым приказывая идти дальше. Все поднялись и начали сбор. Андрей, хмурясь, наклонился, подхватил Машу и закинул её на спину. Его лицо на мгновение исказилось — то ли от боли, то ли от злости. Саша молча взял его рюкзак, перекинул через плечо и шагнул следом. Буря заревела, как разъяренный зверь, упустивший свою добычу, застилая мир более плотной белой пеленой. Снежные вихри кружили между бойцами, превращая каждого в одинокую тень, едва различимую даже в полуметре. Тимофей то и дело оборачивался, щурясь, пытаясь разглядеть силуэты товарищей — три темных пятна в безумии белого ада. Его пальцы, онемевшие в тонких стрелковых перчатках, машинально дёргали затвор АК-74. Механизм скрипел, сопротивлялся — ствольная коробка промерзла насквозь, смазка превратилась в липкую пасту. Каждый раз, когда металлическая рукоять с трудом отходила назад, Тимофею казалось, что он вырывает кусок самого оружия. «Хоть бы не заклинило, когда понадобится» — Мелькнула мысль, но тут же утонула в вое ветра. Андрей шёл вторым, сгорбившись под тяжестью Маши. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым — пар вырывался клубами и тут же разрывался ветром. Саша замыкал цепочку, волоча за собой два рюкзака, его шаги стали неуверенными, спотыкающимися. Внезапно Тимофей остановился, поднял руку. Все замерли. «Что-то не так» — Пронеслось в голове у каждого. Командир медленно повернул голову, вслушиваясь в вой стихии. Где-то там, в белой мгле, послышался странный звук — не похожий на завывание ветра. Что-то скреблось, шипело. Тимофей резко дёрнул автомат на грудь, с силой ударил ладонью по магазину, до хруста льда в магазине. — К бою! — Хрипло крикнул приказ Тимофей. Три силуэта в снежной пелене напряглись, приготовившись к худшему. Где-то совсем рядом, невидимое в буране, что-то двигалось… Тимофей замер, ствол его АК-74 неподвижно нацелен в белую пелену бури. Пальцы сжимают холодный металл, но он уже не чувствует холода — только глубокое напряжение. Сзади раздался резкий звук — Саня швырнул рюкзаки на снег, рывком снял автомат и вскинул его, прицеливаясь в ту же белесую пустоту. Его дыхание учащённое, но руки не дрожат. И тут — свет. Сквозь снежную мглу пробиваются два ярких пятна, слепящие, как глаза какого-то чудовища. Они растут, приближаются, а вместе с ними — глухой, металлический грохот, будто тяжёлые гусеницы вгрызаются в лёд. Тимофей резко машет рукой: «В укрытие!» Никто не спорит. Андрей первым рванул в сторону, нырнув в глубокий сугроб, прикрывая собой Машу. Саня опустился на одно колено рядом, Тимофей отступает в тень, за ствол старой сосны. Свет фар ослепил, превратив снежную пелену в сияющую стену. Саня уже почти нажал на спуск — но в последний момент он бросил взгляд на Тимофея. Тот стоял неподвижно, только его руки тряслись от холода, но не от страха, в его позе не было ни намёка на страх — только ожидание худшего. И тогда из бурана вырвался силуэт БТРа. Грохочущий, засыпанный снегом, но живой. На его броне, сквозь наледь и копоть, проступал знак — флаг Сибирской Республики, намалёванный грубой краской. За ним, сквозь снежную завесу, проступали другие огни — ещё машины, ещё бронетехника. Колонна. Свои. Они ехали туда — где окопался противник, где ждала смерть. Саня опустил автомат. Андрей вылез из сугроба, всё ещё прикрывая Машу, но теперь его лицо исказила не улыбка, а что-то вроде облегчения. Тимофей сделал шаг вперёд, подняв руку — сигнал своим. БТР замедлил ход. Люк на башне откинулся, и оттуда высунулся закутанный в балаклаву солдат. — Вы чьи?! — Прохрипел он, перекрывая рёв двигателя. Тимофей не ответил сразу. Он посмотрел назад — на своих измождённых бойцов, на Машу, которая теперь открыла глаза и смотрела на колонну с тупым, больным удивлением. Потом повернулся к люку. — Свои блядь! — Крикнул Тимофей с небольшой пуазой. Водитель прищурился и внимательно рассмотрел снежную группу, затем подтянул к себе рацию, что-то прокричал в неё, и получив ответ, быстро опустил её. — Сейчас и узнаем, свои, или пиздаболы — Водитель скрылся за люком, оставляя отряд стоять, замерзать, но уже не одни — перед ними вырисовывались силуэты подкрепления. Через несколько минут к ним подошла группа солдат — офицер в потрёпанном, но тёплом полевом пальто, а за ним двое охранников с автоматами наизготовку. Тимофей резко вскинул руку к виску. Саша и Андрей тут же повторили жест, чеканя уставной салют даже сейчас, когда их пальцы почти не гнулись от холода. Маша не встала — сидела на коленях, сжав зубы, пытаясь не отключиться. Офицер ответил на приветствие, затем оценивающе оглядел измождённых бойцов. Его взгляд задержался на пустых разгрузках, на обмороженных лицах, на Маше, которая едва держалась. — Старшина Демидов Тимофей Александрович, командир 12-го штурмового взвода, 76-го полка — Голос Тимофея хриплый, но твёрдый прорезал бурю, донося слова до Офицера. Офицер же кивнул, потом спросил то, о чём уже догадывался: — Где остальные? — Тимофей не опуская глаз, ответил без задержки. — В ходе недельной обороны высоты, 12-ый штурмовой взвод был взят в котёл. Это все, кто остался. Остальные… остались на высоте — Офицер на секунду замер, потом резко обернулся к колонне. Его лицо исказилось — ярость? Досада? — Ты — Офицер резко развернулся к одному из своих охранников, тыча в него пальцем в шерстяной перчатке — Отведи бедолаг в свободный грузовик. Проследи, чтобы их обогрели. Я свяжусь с командованием — Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал к своей машине, уводя за собой второго охранника. Первый, молодой парень с обветренным лицом, на долю секунды застыл с рукой у виска, затем резко опустил руку. Его глаза, холодные и невидящие секунду назад, метнулись к Маше, безвольной и синей от холода. Он подошёл и присел перед ней нс колено, отстегнул свою толстую утеплённую куртку, и, не говоря ни слова, завернул её в тёплую подкладку, пахшую машинным маслом и табаком. Потом поднял её на руки — легко, будто она была не солдатом, а ребёнком — и крепко прижал к своей бронежилетной разгрузке, пытаясь закрыть от режущего ветра всем, что у него было: своим телом, своей курткой, своей спиной. — За мной — Его голос прозвучал хрипло, но твёрдо, и он кивком головы указал направление вдоль колонны, к её хвосту, где должны были быть грузовики. Группа, видя это молчаливое милосердие, послушно поплелась за ним, на последних силах. В этом жесте была не просто помощь, в нём было напоминание: они всё ещё люди, а не расходный материал. Колонна растянулась вперёд, казалось, на километры. Грузовики, танки, БТРы — всё было укутано маскировочными сетями и слоем налипшего снега. На броне, крепко закутавшись в шинели и бушлаты, сидели бойцы. Молодые пацаны и девушки с ещё не остывшим азартом в глазах и поседевшие старики и старушки, у которых за спиной были долгие годы этой бесконечной войны. Они молча провожали маленькую группу выживших. В их взглядах не было праздного любопытства — только суровое, понимающее молчание и тихая, почти невысказанная скорбь. Они смотрели на них как на своих, дошедших до края и чудом вернувшихся, как на тех, на месте которых они могли быть завтра, если не сегодня. Так, под этот безмолвный салют, они дошли до крайнего грузовика. Он был полупуст, и из-под брезента тянуло слабым теплом работающего двигателя. — Ребята, помогите — Коротко бросил охранник, и его слова сработали как щелчок. Бойцы, сидевшие внутри, моментально ожили. Они спрыгнули в снег, не сговариваясь, образовали живую цепь. Кто-то осторожно принял из рук охранника Машу, кто-то подставил сцепленные ладони под ноги Саше, кто-то уже раскидывал в кузове оставшиеся шинели, готовя подобие постели. Один седой ефрейтор, не говоря ни слова, сунул ей под голову свой собственный, потрёпанный рюкзак — последнее, что у него было от «нормальной» жизни. Затем так же молча, лишь кивками и короткими касаниями, они помогли забраться в кузов остальным. Когда все уселись на холодные металлические сиденья, втянув головы в плечи от пронизывающего ветра, охранник снова присел на корточки, сбросив с плеча свой вещмешок. Молча, почти не глядя, он расстегнул его, порылся внутри и вытащил четыре плоских, твёрдых пакета — химические грелки. С резким щелчком он активировал их одну за другой, встряхнул, и тёплые оранжевые прямоугольники полетели в руки окоченевшим бойцам. — Держите. Разотритесь — Его голос прозвучал глухо, без эмоций, но сам жест был красноречивее любых слов. Не дожидаясь благодарностей, он накинул рюкзак на плечо, развернулся и прыгком выбрался из кузова. Брезент захлопнулся, оставив их в полумраке, нарушаемом лишь ровным гулом мотора и редкими вздохами. Он исчез так же быстро, как и появился, — безмолвный ангел-хранитель в бронежилете, возможно, уже бежавший с докладом к своему командиру. — Вы с 165-й высоты? — Спросил один из бойцов, молодой парень, их ровесник. Его взгляд, прямой и не по-юношески уставший, был устремлён прямо на Тимофея, будто он безошибочно угадал в нём командира этой немногочисленной и искалеченной группы. В ответ он получил лишь медленный, едва заметный кивок. Казалось, Тимофею потребовались все оставшиеся силы, чтобы просто опустить и снова поднять подбородок. И тогда бойцы в кузове переглянулись. Не с любопытством, а с чем-то вроде суеверного ужаса и горького уважения. Так смотрят на призраков. — Вы в курсе, что ваш взвод... Считался уничтоженным ещё неделю назад? — Парень произнёс это тихо, почти осторожно. — Когда вы только высоту взяли, и связь с вами оборвалась... — Слова повисли в ледяном воздухе, густом от пара дыхания. Тимофей, Андрей и Саша медленно перевели взгляды друг на друга. В их глазах не вспыхнуло ни ярости, ни возмущения от предательства. Не было даже привычной, едкой горечи. Была лишь пустота. Глубокая, бездонная, как космос. У них не осталось сил даже на скорбь по тем, кого система похоронила и списала со счетов раньше, чем они фактически легли в землю. Они были не просто выжившими. Они были живыми трупами, случайно избежавшими кремации в отчетах командования. — А ведь мы могли уйти в первый же день, — Негромко, но отчётливо бросил Андрей, смотря на Тимофея не просто с недовольством — с немой укоризной, напоминая о том самом предложении, о том самом шансе: уйти через болота, пока не поздно, пока вражеская артиллерия не накрыла их позиции на второй день, когда обещанное подкрепление так и не пришло. Тимофей резко, почти судорожно, сжал кулаки, что голые, обмороженные костяшки побелели. — Закройте уже свои пиздаки! — Голос Сани прозвучал негромко, но с такой спрессованной, холодной яростью, что обоих на мгновение парализовало. Он не кричал, он приказывал. Его лицо было искажено не злостью, а отчаянием и глухой усталостью от этих бесконечных, бесплодных препирательств. — Что вы собираетесь добиться своими обвинениями? Может, воскресите кого-нибудь? Или время повернёте назад? — Андрей и Тимофей, словно щенки, получившие взбучку, синхронно отвели взгляды в разные стороны. Напряжение спало, сменившись тяжёлым, постыдным молчанием. Саня не стал ждать ответа. Он отодвинулся, бережно приобнял Машу, положив её голову себе на колени, и прижал к её груди свою единственную грелку, словно пытаясь отдать последнее, что у него было, — кроху тепла и тишины. Через несколько минут грузовик с глухим рычанием тронулся с места. Но не вперёд, к незнакомому фронту, а назад, с разворотом. Когда он, натужно скрипя шинами по снегу, завершил манёвр, Тимофей выглянул из-под брезента и увидел, как вся колонна разворачивается и медленно ползёт обратно, туда, откуда они только что приехали. — Там засада! — Прокричал водитель, опережая немой вопрос, только появившийся в головах бойцов. И тогда молодые бойцы, сидевшие напротив, спокойно, почти облегчённо повздыхали. В их взглядах не было страха, а лишь тихая радость — они ехали не на убой, а назад, на свои укрепрайоны, где знали каждый ДОТ, каждую траншею и блиндажи. И этот момент, эта простая солдатская радость, передалась Тимофею. Впервые за долгие дни в его измождённой душе шевельнулось нечто, похожее на спокойствие. Лёгкая, почти неуловимая радость от мысли, что их везут не на очередную безымянную бойню, а к своим. Где есть горячая еда, медики и, самое главное, — отдых. Ощущение того грузовика, того обратного пути к спасению, стало для Тимофея точкой отсчёта. Всё, что было до — высота, котёл, молитва в снегах, — навсегда осталось по одну сторону. А всё, что после — по другую. С того дня прошло пятнадцать лет. Тела зажили, раны превратились в шрамы, а воспоминания — в призраков, которых он носил с собой. Но чувство того облегчения, когда колонна развернулась обратно, он помнил до сих пор. Возможно, именно тогда он и понял простую истину: на этой войне удачей считается не героическая смерть, а возможность просто доехать до своих. Тогда, в ту первую войну, Тимофею было всего восемнадцать. Его первая и последняя операция. Всего неделя боев — и из сорока человек, которых он без колебаний назвал бы братьями и сёстрами, в живых остались четверо, а потом — двое. Из всего его первого взвода выжили только он и Саня. Тимофей помнил его до последнего запаха пороха, до последнего хрипа умирающего товарища, до последней капли крови, растоптанной в грязи высоты. Именно тогда он, вместе с тысячами таких же, как он, молодых парней и девушек, которых Корпорация с двенадцати лет учила держать оружие и не чувствовать боли — познал настоящую войну. Не учения, не стрельбища, а войну. Где победа пахнет гарью и бензином, где поражение — это не досадная отметка в журнале, а горы трупов, оставшихся гнить под открытым небом. Он выжил. Чудом. Вместе с жалкими остатками своего взвода они дождались той колонны, их подобрали, отогрели, отпоили горячим концентратом, который больше походил на помои, но тогда казался слаще любого вина. Событий с того дня было столько, что Тимофей не смог бы рассказать всё, даже если бы его напоили до беспамятства на пяти пьянках подряд. Войны, перемирия, предательства, новые фронты, старые раны, которые ноют перед снегопадом. Он видел, как рушились альянсы, как Корпорация вбила им психодеин как священный наркотик. Он терял друзей, находил новых, хоронил одних врагов и обнаруживал, что на их место уже встали другие. Но самое главное — он всё ещё жив, всё ещё работает на благо человечества, хотя половина этого самого человечества считает его «мутантом», чудовищем, ошибкой эволюции. Они готовы растерзать его, сжечь заживо, повесить на ближайшем столбе — просто за то, что его гены не такие, как у них. Но Тимофей давно перестал злиться, он просто продолжает идти вперёд, потому что остановиться — значит умереть. А он уже слишком много раз выбирал жизнь. Тимофей стоял перед своим личным шкафчиком, его пальцы скользнули по холодной металлической поверхности, прежде чем найти знакомую вмятину — след от пули, оставшийся с тех времен, когда он ещё верил в удачу. Дверца открылась с тихим скрипом, обнажив хаотичный коллаж из фотографий, наклеенных вперемешку с вырезками из газет и боевыми схемами. Но среди этого беспорядка одна фотография выделялась особо — пожелтевший снимок, заламинированный наспех, с четырьмя улыбающимися лицами, каждое из которых было заклеено обрывком бумаги с чёткими, почти медицинскими надписями. Саня «Ренегат». Его лицо скрывал прямоугольник с аккуратными буквами, будто кто-то старался не испортить сам снимок. Саня не перешёл к врагам, не продался, не стал монстром — он просто увёл свой батальон туда, где не было ни своих, ни чужих. Где-то за границами старых карт он теперь вёл свои маленькие, грязные войны, продавая штыки тому, кто заплатит, его имя то и дело всплывало в сводках то тут, то там — то как героя локального конфликта, то как военного преступника. Мир ненавидел его, но Тимофей знал: Саня просто выбрал свободу, даже если это сделало его изгоем. Маша «Суицид». Её улыбка на фотографии была самой яркой — глупой, детской, будто она не понимала, зачем все стоят так строго. Но спустя год после эвакуации эта улыбка навсегда исчезла. Она не смогла забыть, не смогла стереть из памяти ни котла, ни лиц тех, кто остался на высоте. Пистолет в её руках оказался единственным выходом — быстрым, решительным, без права на ошибку. Тимофей нашёл её в казарме, ещё тёплую, с письмом на коленях. Он так и не прочитал его, она всё ещё лежит в его шкафу. Андрей «Потеряшка». Его бумажка была самой потрёпанной, будто её много раз переклеивали. Андрей не стал ждать реабилитации, не стал пить, не стал искать утешения. Через несколько недель после возвращения он просто взял оружие и ушёл — туда, где ещё стреляли. Где-то под Уралом его следы оборвались, ни тела, ни снаряжения, ни даже слухов. Просто пустота. Четверо выжили тогда, двое остались сейчас. Тимофей медленно прикрыл дверцу, но прежде чем она захлопнулась, его рука на мгновение задержалась на маленьком зеркальце, прикреплённом изнутри. Он резко хлопнул по нему ладонью, не глядя. Он не хотел видеть своё отражение. Не сейчас. Тимофей уже сделал шаг к столу, где его ждали ребята — разложенные карты, потрёпанные купюры местного образца, банка с каким-то сомнительным самогоном, который они называли «зарядкой». Но едва он протянул руку к стулу, дверь казармы с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме стоял Игорь, новичок отряда, ещё не привыкший к тому, что здесь двери не принято открывать с такой силой. — Тимофей! Тебя генерал к себе вызывает! — Выпалил он, чуть ли не задыхаясь от спешки. Тимофей даже не повернулся сразу. Сначала он медленно поправил форму, будто каждое движение требовало осознанного усилия, затем натянул берет, сдвинув его чуть набок — так, как носил всегда. Только после этого он развернулся и пошёл к выходу, не удостоив Игоря ни словом, ни взглядом. Тот даже бровью не повёл — уже привык к таким выходкам командира. — Удачи, братишка! — Крикнул ему вдогонку Руслан, один из немногих в отряде, кто мог позволить себе такие вольности. Тимофей не ответил. Дверь захлопнулась за ним, и его сразу окутало летним теплом. Солнце висело высоко, заливая плац золотистым светом, и даже казарменные стены, обычно серые и угрюмые, сейчас казались почти дружелюбными. Повсюду сновали солдаты — кто-то чистил оружие в тени, кто-то курил, прислонившись к стене, кто-то просто лежал на траве, закрыв глаза и подставив лицо солнцу. Тимофей мельком окинул взглядом это оживление, но не задержался. Он быстрым шагом направился в штаб, к генералу, чтобы получить то, чего он ждал полтора года без единого выходного — отпуск. Всего две недели. Но для него это было больше, чем просто увольнение, это был глоток свободы, шанс вспомнить, что где-то там, за этими стенами, ещё существует жизнь, настоящая, не та, что измеряется приказами и патронами, а та, ради которой, казалось бы, всё это и затевалось. Тимофей переступил порог штаба, и сразу же его обволок прохладный, слегка затхлый воздух, пропитанный запахом типографской краски, старой бумаги и металла. Пол под ногами звонко отдавался эхом — бетон, покрытый потрёпанным линолеумом, по которому десятилетиями шагали тысячи сапог. Слева у входа, за массивной деревянной стойкой, восседал дежурный — старший сержант Ковригин, знакомый лицом, но не судьбой. Они кивнули друг другу и Тимофей снял с шеи жетон — холодный металлический прямоугольник с выбитым номером и штрих-кодом — и кинул его через стойку. Ковригин ловко поймал его, не отрываясь от монитора, провёл сканером и заполнил цифры в электронном журнале. Всё заняло меньше минуты — никаких лишних движений, никаких вопросов. Жетон вернулся на своё место, тяжёлый и безликий, как и всё здесь. Проходя дальше, Тимофей скользнул взглядом по коридору. Стены штаба были выкрашены в унылый бежевый цвет, кое-где испещрённый следами от креплений для давно снятых плакатов. По потолку тянулись оголённые трубы коммуникаций, кое-где обмотанные изолентой — видимо, ремонт здесь делали те, кому было всё равно. Напротив дежурки висело единственное украшение — пыльный стенд с пожелтевшими фотографиями героев части, некоторые снимки явно остались ещё с прошлой зимней войны. Лестница на второй этаж скрипела под ногами, выдавая каждый шаг, перила были отполированы тысячами ладоней до гладкого блеска. На площадке между этажами стоял пустой кофейный автомат с потрёпанной наклейкой «Не работает» — судя по слоям пыли, не работал он уже давно. Поднявшись, Тимофей оказался в длинном коридоре с одинаковыми дверями по обе стороны. Где-то за ними слышались приглушённые голоса, лязг канцелярских шкафов, монотонный стук клавиатуры. Воздух здесь был ещё тяжелее — пахло старыми документами, дезинфекцией и чем-то ещё, неуловимо казённым. На одной из дверей красовалась табличка «Генерал В.К. Морозов» — аккуратная, без намёка на потёртости. Тимофей остановился перед ней, на секунду закрыв глаза. Где-то за спиной, из-за одной из дверей, донёсся сдавленный смешок, тут же приглушённый окриком. Здесь, в этих стенах, даже смеяться было можно только шёпотом. Он глубоко вдохнул и вошёл. Кабинет встретил Тимофея густым запахом старых книг, табака и лака для мебели. Сквозь полуприкрытые жалюзи пробивались косые лучи заходящего солнца, рисующие золотистые полосы на потертом паркете. В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь тиканьем массивных настенных часов в углу. За массивным дубовым столом, заваленным бумагами и картами, сидел человек, чья форма, несмотря на безупречную глажку, казалось, впитала в себя всю тяжесть прожитых лет. Его седые волосы, коротко подстриженные, отливали серебром в тусклом свете настольной лампы. Глубокие морщины — словно трещины на потрескавшейся фреске — расходились от уголков глаз, а в их тени прятался взгляд, когда-то острый, как штык, а теперь потухший, словно угли костра. Но в тот момент, когда дверь закрылась за Тимофеем, в этих глазах вспыхнула искра. — О, Тима! Заходи родной, присаживайся — Голос генерала, обычно сухой и хриплый, внезапно наполнился теплом. Он отодвинул карту, на которой красными стрелами были обозначены какие-то операции, и широко улыбнулся, обнажив желтоватые зубы. Тимофей ответил лёгкой, почти неуловимой улыбкой. Он опустился в кресло напротив, обтянутое потёртой кожей, и закинул ногу на ногу, обхватив колено руками. Поза была расслабленной, но в ней читалась привычка к дисциплине — спина прямая, плечи расправлены, как будто даже в этой простоте он не мог позволить себе расслабиться до конца. — Привет бать, как ты? — Сказал он, и в его голосе прозвучала редкая нота мягкости — Генерал тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кресла, которое скрипнуло под его весом. — Старею, сынок. Бумаги эти меня скоро добьют — Пробормотал он, потирая переносицу, а затем ткнул пальцем в сторону Тимофея. — Ты-то как? Жив, здоров? Или опять на передовую рвёшься? — В углу кабинета, на полке, стояла фотография — молодой генерал и мальчишка в военной форме, слишком большой для его худощавой фигуры. Прошло много лет, но они всё так же сидели друг напротив друга, только теперь морщины и шрамы были у обоих. Тимофей рассмеялся, откинув голову назад, и в его смехе прозвучала та самая легкость, которая бывала только здесь — в этом кабинете, рядом с этим человеком. — Какая передовая? — Переспросил он, всё ещё усмехаясь. — Отпуск! Навоевался, отдохнуть хочется, с жёнами увидеться, выпить как следует. Надоело местную бодягу пить. — Константин фыркнул, и его смех, хриплый, будто скрип старого дерева, слился с Тимофеевым. Он качнулся в кресле, заставив его жалобно скрипнуть, и провёл ладонью по щетине на подбородке. — А я-то уж подумал, что ты старика своего навестить решил — Продолжил он, всё ещё посмеиваясь. — А ты, оказывается, за отпуском — Голос его звучал легко, без намёка на упрёк, но Тимофей всё равно почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. Он опустил взгляд, внезапно заинтересовавшись узором на рукоятке своего ножа, торчавшего из ножны на поясе. Константин не давил на жалость — никогда не давил. Но Тимофей и сам знал правду: он действительно редко навещал своего опекуна, то он на одной базе, то на другой, то неделями пропадает на заданиях. А когда он всё-таки оказывался здесь, в этом городе, сил куда-то идти уже не оставалось — только свалиться на койку и провалиться в забытье. Он поднял глаза и встретился взглядом с генералом. Тот смотрел на него спокойно, без ожиданий, без разочарования — просто смотрел, как смотрит человек, который уже давно всё понял. Тимофей хотел что-то сказать, может, извиниться, может, пообещать, что теперь будет чаще приходить, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто ухмыльнулся. — Ну, раз уж я здесь — Протянул он — может, всё-таки выпьем? А то отпуск у меня не вечный — Константин рассмеялся снова, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ну что ж — Сказал он, поднимаясь с кресла. — Раз уж ты так просишь… — И Тимофей знал: сегодня они не будут говорить о войне. Не будут вспоминать погибших. Не будут обсуждать задания. Сегодня они просто выпьют. Как отец и сын. Как старые друзья. Константин наклонился, с лёгким скрипом открыл нижний ящик стола и извлёк оттуда запылённую бутылку коньяка с пожелтевшей этикеткой. Стекло заиграло в лучах заката, когда он поставил её на стол рядом с двумя простыми гранёными стаканами — не парадными, а теми самыми, потертыми, что всегда ждали своего часа в этом ящике. — Армянский, пятилетний — С гордостью произнёс он, счищая пальцем пыль с горлышка. Пробка вышла с характерным хлопком, наполнив кабинет тёплым ароматом дуба и ванили. Тимофей наблюдал, как янтарная жидкость медленно заполняет стаканы, создавая в них маленькие вихри. Константин наливал аккуратно, с уважением к напитку, не пролив ни капли. — Ну что… — Старик поднял свой стакан, и свет от лампы заиграл в гранях стекла. Его глаза, обычно уставшие, теперь блестели. — За любовь, что ждёт нас дома, когда мы возвращаемся с этой чёртовой службы! — Тимофей чокнулся с ним, лёгкий звон разнёсся по кабинету. Первый глоток обжёг горло, оставив после себя тепло и долгое пряное послевкусие. — А я подниму за здоровье! — Сказал Тимофей, поворачивая стакан в руках. — За то, чтобы наши раны заживали, а кости срастались быстрее, чем враги успевают перезарядить оружие! — Константин рассмеялся и допил свой стакан. Когда он наливал вторую, его движения были уже чуть свободнее, а в голосе появились тёплые нотки. — А вот это — за все те блага, что ждут бойцов после десяти лет в строю — Он подмигнул Тимофею. — За твой будущий дом у озера, за право выбирать задания и за то, чтобы твоим детям никогда не пришлось брать в руки оружие! — Тимофей задумался на секунду, глядя на играющий в стакане коньяк, затем резко опрокинул его в рот. Горячая волна разлилась по груди, и он вдруг ясно представил себе этот дом — деревянный, с большими окнами, где его ждут Лера и Диана, где можно просыпаться не по тревоге, а когда захочешь. — Знаешь, бать — Голос Тимофея стал чуть хриплее — Я бы выпил ещё за одно. За таких командиров, как ты. Которые помнят, что мы не просто солдаты… — Константин налил ещё, и в этот момент они оба понимали — сегодняшнее утро принадлежит только им. Война может подождать. Смех разлетался по кабинету и бился об стены. В кабинете пахло коньяком и грелись в лучах дня два стакана — один почти полный, другой допитый до дна. Константин, развалившись в кресле, с ухмылкой рассказывал про какой-то старый армейский курьёз, а Тимофей, потирая переносицу, вспоминал, как впервые напился на дне рождения у Леры. И вдруг — вой. Протяжный, ледяной, режущий слух. Сирены Сургута взвыли одновременно, заполнив всё пространство между зданиями, проникнув сквозь стены, вдавившись в виски. Тимофей замер, его пальцы непроизвольно сжали край стола. Константин не шелохнулся, лишь веки его дрогнули, будто перед ним внезапно захлопнули книгу, которую он только что читал. Телефон зазвонил резко, оглушительно, хотя на самом деле звук был не громче обычного. — Говорите! — Крикнул Константин, схватив трубку так, что костяшки пальцев побелели. Тимофей уже стоял. Его тело напряглось, как пружина, готовое сорваться с места. Он не слышал, что говорили на том конце провода, но видел, как морщины на лице генерала превращались в глубокие трещины, как брови сходились в одну сплошную тень, как губы сжались в тонкую белую нитку. — Понял — Константин швырнул трубку на рычаг, даже не положив её, и поднял на Тимофея взгляд, в котором не осталось ничего, кроме холодного, отточенного годами расчёта. — Улей Ырок атакует Нефтеюганск. Собирай отряд, вооружайтесь и на вертушку — Тимофей даже не кивнул. Его рука уже взметнулась к виску в чётком салюте, ноги сами понесли его к двери. Он не обернулся, не попрощался — в этом не было нужды. Кабинет, коньяк, смех — всё это растворилось, как мираж. Осталось только бежать. Бежать по коридорам штаба, где уже метались офицеры, распахивая двери, орали в телефоны, хватали карты. Тимофей выскочил на плац, и перед ним развернулась знакомая картина. Солдаты, под командованием офицеров, бежали к оружейке, торопливо поправляя снаряжение на ходу. В небе уже ревели вертолёты, готовые принять по два отряда — двадцать человек на борт. Он рванул вперёд, обгоняя бегущих бойцов, резко распахнул дверь своей казармы — так сильно, что та хлопнула об стену. Его отряд был почти готов: большинство уже стояло в полной экипировке, лишь трое торопливо застёгивали разгрузки и поправляли шлемы. — Бегите в оружейную и ждите меня! — Бросил Тимофей, не останавливаясь. Те, кто был готов, моментально рванули к выходу. Тимофей подбежал к своему шкафчику, быстро натянул бронежилет, затянул ремни разгрузки, схватил шлем и перчатки. Через тридцать секунд он уже выбегал из казармы вместе с оставшимися бойцами, направляясь к оружейке. Внутри царил организованный хаос. Солдаты хватали автоматы, снаряжали магазины, проверяли гранаты. Тимофей подошёл к своему стеллажу, взял АК-74, привычным движением дёрнул затвор, проверил патрон в патроннике. На пояс повесил две «лимонки», в разгрузку затолкал шесть магазинов. — Проверяйте связь! — Крикнул он, надевая наушник рации. В ответ раздались короткие подтверждения. Последний взгляд на отряд — все готовы, глаза сосредоточены, никакой паники. — На выход! К вертолётам! — Они выбежали на улицу, где уже завывали лопасти Ми-8. Впереди ждал бой. А пока — только бег, рёв двигателей и холодный ветер в лицо. Тимофей вскочил в вертолёт последним, окинув взглядом салон — все его бойцы были на местах. Он занял позицию у самого шлюза, напротив командира соседнего отряда. С лязгом дверь захлопнулась, и машина с рёвом оторвалась от земли, набирая высоту. Шум базы и крики команд моментально сменились глухим гулом двигателей и равномерным стуком лопастей. Через круглые иллюминаторы поплыли серые крыши ангаров, затем — бескрайняя тайга. — Сука, у меня сегодня отпуск должен был начаться — Неожиданно выругался командир напротив, перекрикивая шум. В его голосе читалось скорее раздражение, чем настоящая злость. — Такая же херня, братишка — Отозвался Тимофей, поймав взгляд соседа. Тот приподнял бровь, явно не ожидая такого совпадения. — Серьёзно? — Переспросил он, и в его глазах мелькнуло что-то вроде товарищеского понимания. Тимофей лишь ухмыльнулся в ответ и несколько раз кивнул, поправляя ремень разгрузки. Вертолёт кренился на повороте, и через иллюминаторы уже было видно дымную завесу над горизонтом — Нефтеюганск встречал их не спокойствием, а огнём. Вертолет летел чуть больше двадцати минут, когда в иллюминаторах показалась линия обороны города. Десятиметровая бетонная стена, усеянная огневыми точками и солдатами. Перед ней — колючая проволока, а за ней… По чистому полю бежали тысячи человекоподобных существ. Худые, с натянутой, будто не по размеру, серой кожей. Они двигались волнами, падая под огнем артиллерии. Снаряды рвали землю, поднимая фонтаны грязи и тел. Пулеметные очереди косили передние ряды. В небе кружили дроны, методично влетая в эпицентр волны. Ударные вертолеты и самолеты завершали картину, сбрасывая смерть с высоты. В салоне замигал красный свет. — Посадка через минуту, приготовиться! — Раздался голос пилота из динамиков. Бойцы начали последние приготовления — проверяли оружие, поправляли разгрузки. Тимофей встал, держась за поручень. Вертолет пошел на снижение, к стене, где уже ждали подкрепление. Вертолет резко приземлился, его лопасти все еще вращались, поднимая вихри пыли. Как только шлюз открылся, Тимофей первым выпрыгнул на бетонную площадку, оглядев своих бойцов. — И так, красавицы! — Крикнул он, заметив, как у Игоря и Ильи дрожат руки, а глаза бегают от нервозности. — У кого ляжки и руки трясутся, быстро приняли психодеин! Живо! — Они тут же полезли в аптечки, достали плоские блистеры, вытряхнули по таблетке и проглотили. Эффект наступил почти сразу — пальцы перестали дрожать, взгляд стал спокойнее, сосредоточеннее. Как только последний боец выскочил из вертолёта, он тут же взревел моторами и начал подниматься в небо, увозя пустые места для следующего отряда. Отряды быстро построились и бегом двинулись к стене. Их встретили снабженцы — мужчины и женщины в потрёпанной форме, с тележками, заваленными магазинами, коробками с патронами, запасными стволами для пулемётов. Они сновали туда-сюда, подносили боеприпасы, выкрикивали номера расчётов, меняли перегретые стволы — делали всё, чтобы огонь со стены не прекращался ни на секунду. Тимофей поднялся по лестнице на стену, его бойцы — следом. Перед ними открылось жуткое зрелище: поле перед городом было усеяно телами, но на смену убитым уже бежали новые волны Ырков. Их было так много, что стрелять можно было куда угодно — промахнуться было невозможно. — Занять позиции! Огонь на поражение! — Скомандовал Тимофей. Бойцы мгновенно встали на бруствер, уперли приклады в плечи и открыли огонь. Очереди сливались в сплошной грохот. Пули выкашивали ряды тварей, но те всё шли и шли, не чувствуя страха, не останавливаясь перед смертью. Тимофей прицелился и нажал на спуск. Его автомат затрещал, отправляя свинец в серую массу. Даже не нужно было двигать стволом — куда ни стреляй, пуля всё равно находила цель. Магазины опустошались за считанные секунды. Опустевшие «рожки» он бросал за спину, где снабженцы тут же подхватывали их для перезарядки. Взамен он хватал свежие магазины, валявшиеся у его ног — их постоянно подкидывали те же снабженцы. Постепенно сознание Тимофея вошло в привычное для боя состояние «белого шума». Все посторонние звуки — крики, взрывы, команды — слились в сплошной гул. Но это не мешало ему трезво оценивать обстановку. Наоборот, сознание стало кристально ясным. Он видел каждое движение перед стеной, замечал малейшие изменения в атаке тварей, автоматически рассчитывал расход боеприпасов. Руки сами меняли магазины, палец сам нажимал на спуск. — Справа! Справа! Справа! — Раздался резкий крик. Тимофей резко развернулся и увидел — у подножия стены скопилась гора трупов Ырок. По этим телам, как по лестнице, их сородичи карабкались вверх. Бойцы не успевали отстреливать всех — твари уже переваливали через бруствер. Солдаты моментально перестроились. Автоматы забросили за спины, руки потянулись к холодному оружию — тамогавкам, боевым ножам, молоткам. Достали пистолеты — теперь главное было не попасть по своим. Тимофей переключил автомат на одиночные. Стрелял точно, аккуратно — каждый выстрел в голову очередной Ырке. Пока его ребята справлялись, но тварей становилось всё больше. Они лезли волна за волной, цепляясь когтями за бетон, за тела сородичей, за ноги солдат. Отдельные Ырки не были опасны — одного-двух ударов хватало. Но толпа… Толпа могла просто разорвать, затоптать, размазать по стене. И они это делали — хватали, кусали, рвали когтями. Тимофей выстрелил ещё раз. Ещё одного. Ещё. Но щель в обороне уже образовалась. Скоро придётся отходить к следующему рубежу. В последний момент Тимофей резко обернулся — прямо перед ним, на четвереньках, замерли две Ырки. Их выцветшие глаза пустым взглядом впились в него, когтистые лапы вцепились в бетон. Он не успел даже поднять ствол. С раздирающим душу визгом твари прыгнули. Всё произошло за долю секунды. Удар в грудь сбил дыхание и ноги оторвались от земли. Мир перевернулся — небо, стена, земля. Тимофей с грохотом рухнул вниз, на спину, прямо к ногам снабженцев. Ырки шлепнулись рядом, моментально вскакивая на кривых лапах. Адреналин ударил в виски. Тимофей рывком поднялся, левой рукой выхватывая тамогавк, правой — пистолет. Время замедлилось. Перед ним уже мчались две новые твари, первая — прямо на топор, вторая — на ствол пистолета. И в этот миг всё завершилось. Последнее, что увидел Тимофей — открытые пасти, летящие на него, когти, готовые разорвать плоть — и ослепительную вспышку в небе над Нефтеюганском. Тьма накрыла его с головой.