haunting you

жарко. чертовски, ужасно, изнуряюще — пиздецки! — жарко. от битбоксера в ванной остался тонкий, но четкий запах травы. навязчивый, как будто пластиковый. манящий, как улыбка рыжей женщины. рука сама оттягивает ворот свитера, и острая струя потного запаха перебивает наркотик. ширнуться бы. зря отказался. в студенчестве баловался один раз, толком даже и не запомнил — муть в голове, плывущие стены, легкая задумчивость… и ощущение, что все в этом мире правильно, понятно и объяснимо. ощущение, за которым наркоманы бегают всю оставшуюся жизнь. но как же жарко. поневоле всплывает в голове тот сизый парень со взглядом золотой рыбки. и дырой под ребрами. ему было холодно. кажется, сейчас все бы отдал за то, чтобы стало холодно. хоть на минуту. вода не спасает. грязная, какая-то смутно теплая, она тоже воняет. они все, блять, ужасно воняют. хуже запаха человеческого тела только запах дезинфектора, который пробивается сквозь дверь, когда приходят кчс. это запах неизведанности, страха и беспомощности. кажется, рыжая женщина прошептала ему «пока, котик», когда они забирали ее. он так и не успел переспать с ней. было слишком жарко, чтобы думать о том, чтобы погрузиться в горячее женское. душно. но снять свитер — все равно что снять броню или униформу. все равно, что выбросить в окно ружье. жарко перестает быть только ночью. неуловимая прохлада пробирается через щели в ставнях и становится даже как-то полегче. вместе с прохладой просачивается еще и трупный запах, и запах пороха, и гребаного дезинфектора, а еще собачьей шерсти и почему-то горелого масла. прохладный чистый запах идет только в одном случае. одном-единственном проклятом случае. открываешь глаза, чувствуешь первые его нотки и сразу знаешь — он тут. стоит. ждет. неизвестно чего ждет. стучит деликатно, как будто не хочет тревожить, но отчетливо, заявляя о себе. все, что есть в природе человеческой звериного, вопит благим матом — убирайся от чертовой двери! забаррикадируйся в комнате, зажми уши руками, а нос салфеткой! а еще лучше: застрели себя! — но запах, чистый, холодненький, тянет, как на стальной проволоке. ноги несут к двери сами, по привычке. стук — движение. звук — действие. звук — химическая реакция — импульс — действие. гав-гав. к еле заметным щелкам в двери так и тянет прижаться носом. запах чистой воды, запах мокрой травы после дождя, запах как будто даже сладкий. и голос — негромкий, чуть шипящий, неторопли-ивый. без паники, без угрозы. как будто сосед-интеллигент зашел на чай. вот только глаза звериные и могильным холодом… веет. холодом. по горлу в живот скатывается вязкая горячая слюна. — просторный дом… что думаешь насчет этого, в костюме? «приди в другой раз», тянется малодушное на язык. глаза бледного закачены вверх: выглядит чудовищно. они пустые, они, блять, мертвые! но он ворочает ими, как ребенок, который играет черепами птиц. эти глаза точно не могут уже видеть никого, но бледный смотрит в самую душу, просто не глазами. это практически декорация. условность человеческого мира которую он натянул на себя, как и кожу. его настоящие глаза или то, что их заменяет, смотрят сквозь дверь, сквозь свитер, сквозь кости. этот взгляд пронзительный, безжалостный, как выстрел, и он, черт подери, хо-лод-ный. лоб прижимается к двери рядом с глазком и слегка скользит на поту. смотреть на бледного жутко, но слушать его даже как будто приятно. иногда проскальзывает ощущение, будто они на одной стороне, особенно когда он говорит о кчс, будто бы с иронией. да, на одной стороне. если отбросить совсем незначительную деталь. так, сущие пустяки. — слу-у-шай… его голос практически дружелюбно заговорщический, будто сейчас он поделится секретом только на двоих. фантазия (или обострившийся до феноменального слух?) подбрасывают звук, с которым язык перекатывает слюну во рту этого отморозка (ох, от-мороз-ка…); и это почти эротично, насколько может быть эротичным дыхание смерти, безвозвратно влюбленной в жизнь. собственная слюна тоже скатывается в сухое горло. звук — импульс — действие. гав-гав. — …а ты один дома? на одну жуткую секунду даже кажется, что в голосе бледного мелькает тон рыженькой. гости мимикрируют, перенимая повадки, голоса, жесты, мимику… бледный вполне мог видеть рыженькую где-то и… смимикрировать. зачем-то. у бледного нет цели, есть только блядский вопрос, с которым он обожает ебать мозги. — нет. я… не один дома. приходится сделать паузу для второго вдоха. как будто он придумывает отмазку. как будто… какого черта?! — хм. отлипнуть от двери не получается. в крови разжигается — да блядов же ад — азарт. отказ следует за отказом. кто-то должен потерять терпение. кто-то должен кому-то уступить. таков закон. — давай договоримся. если в твоём доме будут хотя бы двое моих людей… о боже. улыбка бледного расползается по щекам. лицо, которое этот бледный натянул на себя, не способно выразить радость, которую оно испытывает. даже сквозь дверной глазок видно, как лопается кожа вокруг губ и как много, блядь, в этом рту зубов, внешне похожих на человеческие. глаза закатываются наверх, а ощущение взгляда становится практически физическим прикосновением. — ты откроешь дверь. последние слова звучат почти интимно. и какого черта эта тварь заключает с ним какие-то договоры?! они не… он не… это вообще… бледный исчезает, не утруждая себя ожиданием ответа, немилосердно забирая с собой чудесную прохладу, чистый запах и остатки нервных клеток. на контрасте удушающее амбре, к которому присоединяется еще и кошачий мускус, бьет по рецепторам с особой жестокостью. ноги плетутся, ружье оттягивает руку. взгляд походя падает на окно, и в памяти всплывает череп солдата, надетый на пику. бледный раскидал весь их отряд, не получив и царапины на своей чертовой коже… ни единой, мать ее, царапины. а ведь парни наверняка в него стреляли и вряд ли промахнулись. не могли же они всем скопом промахнуться. но ничего. ни-че-го. взгляд тянется к входной двери, которая теперь кажется тоньше ситца. что за колдовство держит бледного на пороге? он вряд ли не способен вышибить дверь. даже человеческие зубы могут справиться с петлями, если уж на то пошло. в отчаянии люди проделывали и не такое. почему он постоянно топчется на пороге, широко раздвинув плечи, воспитанно скрестив руки перед собой, улыбаясь во все… сорок один? восемьдесят семь? шестьдесят девять? как примерный ученик, который выучивает урок за уроком, чтобы сдать контрольную на отлично и получить одобрительную улыбку учителя. или скорее как дешифровщик, подбирающий код к сложному замку. слюна вязко катится по пищеводу вниз. да. замку тоже некуда деваться. замок не может убежать, закрыться от прикосновений пальцев, он не может ничего сделать с тем, что его вертят, крутят, и копошатся в его цифрах. он ничего не может сделать с тем, что верное число все ближе и ближе. он не может отодвинуть неизбежное, может только бессильно наблюдать. кровать, блять, тоже горячая, нагретая и мокрая от пота. глаза закрываются сами собой, пальцы сжимают ствол. пальцы… интересно, пальцы у бледного тоже холодные? твердые, ледяные пальцы, которые было бы так сладко приложить ко лбу, потом к щекам, потом к ушам, потом к горлу… о да, горло он бы точно потрогал, черт озабоченный. так бы потрогал, что все остальное тоже бы стало холодным. минут через десять. ему бы понравилось… стоп. сон сдувает как вентилятором, матрас резко скрипит, вторя смене положения. озабоченный. понравилось. у него же нет кровообращения. или… есть? был ли у него стояк? каждый раз, когда он приходил, он… струя липкого, но блаженно холодного ужаса прокатывается по спине. каждый раз этот штопаный гондон держал руки в замке, как примерный ученик, на уровне паха. в черных гребаных штанах. в почти полной темноте. стон вырывается сквозь зубы почти непроизвольно. подушка послушно принимает на себя вес головы, закрывает уши, и ее приходится выбросить вон, на пол. один ли ты дома, ха. как будто первокурсник на пороге симпатичной сокурсницы. цветов, блять, не хватает. боже, как же это выглядит со стороны… это выглядит так, словно у него на поводке френдзоны ебаный людоед. надо спать. спать-спать-спать. вдохнуть поглубже, успокоить нервы. и крупица расслабляюще прохладного воздуха от плотно зашторенного окна отлично сойдет в качестве иллюзии безопасности. снится… снится чудесный сон. снится, словно живот проткнуло арматурой, но боли нет. есть дискомфорт, тянущее чужеродное ощущение. в районе желудка. есть ощущение, как течет по медленно отнимающимся ногам кровь. каким-то образом он дотягивается до дверной ручки. в этом нет никакого смысла. вокруг двери нет стен. и все же открывает. улыбка бледного привычная, но он молчит, оказываясь сзади. твёрдыми, как когти, пальцами, рвет свитер на клочки. кладет ледяной подбородок на левое плечо — словно гирю ставит. с губ срывается выдох, тело кренит, арматурина чуть сдвигается. становится неудобно. в голове тишь и гладь. отбегался. отбоялся. проиграл. игра закончена, можно выдохнуть. ледяные пальцы пауками скользят по коже, щупают ребра, как щупают курицу. веки тяжелеют. кусок льда позади высасывает жар, а вместе с ним тревожные тяжелые мысли, метания, осточертевшую злобу, застарелые никому не нужные обиды и вечные вопросы без ответов. — всегда… один, — почему-то важно сказать сейчас. — никого… не было. не сложилось. — зна-аю. поэтому и пришел к тебе, — шипит-мурлычет на плече. кожа мягкая, холодная. — ты звал. — да не звал вроде… — звал. звал, хороший, — пальцы ползут по груди, и почему-то встают соски. — звал, горячий мой. всем собой звал. одинокий, маленький, испуганный человечек. вцепился в пушечку и глазами злобно на всех зыркал. и никто из слепых уродов так и не понял, что надо тебя всего-то… по шее скользит широкий, влажный, упругий язык, вырывая из груди всхлип-стон-вскрик. на арматуре уже не так спокойно, но куда ты денешься с подводной лодки. — тц, тц, тц. не дрыгайся. отбегался. мой. распробую тебя теперь по-нормальному. как вы это говорите?.. по-человечески. следующий всхлип выходит беспомощным. тело извивается, но рук как будто больше, чем две: уходишь от одних, попадаешь в другие. — те-еплый человечек. кожа теплая, хорошо тянется. в голосе бледного сквозит одобрение пополам с кровожадным предвкушением. — кожа-то теплая, но ведь есть места, где вы еще теплее. нет. нет, нет, нет… нет. пожалуйста. — эй, — пальцы стискивают челюсть крепко, не отвертишься. как будто прутья металлического забора на костях. — щенок. на глаза набегает влага. когда последний раз лились слезы? на чьей могиле? в чье плечо? в памяти пробел. пальцы ползут к потрескавшимся губам. жмут требовательно, и рот приходится раскрыть. — горя-ячий, — одобрительно рокочет голос, уже не похожий на звук человеческого горла, — горя-ячий человечек, хороший. тише. пальцы оттягивают щеку изнутри, мнут язык и щупают зубы. блять, зубы! конвульсии выходят еще более нервными, почти истеричными. — я не отдам тебя ей, — звенит в ушах и после пробуждения.