Да здравствует Королева!

Сначала все это ощущалось сюром, инородным слоем на коже и нервным комком смеха на дне легких. Карету Королеве подали – а потом просто уронили свежекоронованную (слово, отдававшее мясом на языке) в бальный зал, уже красивую, в обертке платья и цветов. Король шепчет сладкие кошмары, все вокруг смотрит глазами размером с луну из каждого угла, а вместо музыки кровотечение в собственных венах. «Можно ли заставить свою же кровь течь увертюрой? Видимо, теперь да», – отвлеченно мелькало в голове Дианы. Она смеялась. Смех был мотивом всего в этом мире. Не смотря на метафору клетки шизофреничного мира-разума, границ как будто не было вообще нигде: кривой замок плавился под напором ветра, поля земляники мироточили свежими ягодами во все стороны, лес длился ровно столько, сколько хотелось Королю. И Королеве. Теперь Королеве тоже было подвластно кое-что. Как хорошо, что в некоторых местах «кое-что» превращается во все сущее. Диана, в общем-то, хотела немногого – еще тогда, за прилавком, хотелось домой, лежать и не думать, копить силы на маленькие подвиги. Но Дейрана, ее милого Короля, приходящего в костюме шута, маленькие подвиги никогда не интересовали (если это не превращение большой шляпы в шляпу поменьше). И его желания быть всем и быть извилистым в каждом шаге передавались по воздуху («Воздух тоже в его голове. Воздух тоже он», – с нежностью думала Диана. Странно, какие мысли становятся умилительными всего через день работы на низкооплачиваемой должности) прямо его любимой художнице. И Диана творила, подражала мужу в широких жестах и пренебрежению к материи, взращивала живые звезды, которые блеяли, как ягнята, строила ужасающие хижины из могильных плит, любезно приглашая каждого смелого жителя королевства поискать внутри свое имя, меняла крой своего платья каждый раз, когда видела свое отражение – Дейран заботливо развесил тяжелые серебряные зеркала на каждом дереве. При смене платья Королева на секунду обнажала молочную плоть, и мелодия ее сердцебиения становилась оглушительно громкой – совершеннейшее музыкальное произведение. Подчиненные радовались ей, что было лестно и немного больно, когда кто-то из них случайно превращался в цветную бумагу для поделок с легкой руки Короля. Маленькая шляпка, лягушка с человеческим лицом, оловянный солдатик или особенно грустный цветок встречались то тут, то там в Королевстве. Кукольность таких превращений делала любую моральную муку какой-то странной, будто бы наигранной. В мире абсолютного воображения не было кровавых брызг и ошметков мяса, что делало любые преступления такими детскими и смешными, что самой впору впасть в детство. Диана ничего не могла сделать, но как будто и больше… не хотела. Ей обожающе целовали пальцы после каждой казни «в ее честь», и это было много лестней, чем любые бывшие радости нынешней мебели. Ну и пусть оно там стоит. Квакает. Лежит и пылится. Кричит у себя же в голове. Это не Дианино дело – у Дианы есть муж, а у мужа очень игривый прищур глаз. Диана смеялась. Широкие жесты продолжались. Дейран выливал бутылку вина из окна башни кривого замка, и вино оборачивалось морем крови – затонуло поселение. Диана льнула к своему Королю, распускала волосы одной рукой, и из прядей выпадали змеи, тут же устремлявшиеся к морю – пили допьяна и тонули. Без ограничения в виде холста, художница могла творить прямо в жизни, и главная публика – ее супруг – ценил каждую картину.