Раскаяние перед встречей

— Мидория, раскаиваешься ли ты в своих преступлениях? — Раскаиваюсь ли я? — Отстранённый, бесчувственный, слегка хриплый голос эхом разносился по холодным железным стенам комнаты. Два человека сидели друг напротив друга, разделяемые лишь толстой стеной пуленепробиваемого стекла. Сотриголова сидел на небольшом металлическом стуле, разложив перед собой стопку папок и внимательно наблюдая. За стеклом напротив, прямо посреди комнаты, сидел подсудимый на точно таком же стуле. Хотя, стойте, пара отличий всё же была. Руки и ноги преступника были скованы цепями, в свою очередь прикрученными к полу, не давая возможности сбежать или хотя бы встать на ноги. Любые движения приводили к трению металла о кожу, сдирая её и образуя неприятные кровавые подтёки. — Да, Мидория. Признаёшь ли ты вину за свои преступления и готов ли понести ответственность? — А в чём... в чём меня обвиняют? — Парень даже не посмотрел на героя, продолжая сидеть с опущенной головой. Айзава вздохнул. Он ненавидел проводить допросы. Это всегда занимает очень много времени и требует большого количества бумажной работы. Обе эти вещи мужчина ненавидел. Если быть честным, то его здесь сейчас вообще быть не должно. Изначально допрос должен был проводить один из полицейских, ранее занимавшийся этим делом, но этим утром весь их отряд вызвали на срочную миссию, из-за чего герою теперь пришлось его подменять. Мужчина неохотно поднял папку со стола и начал читать. — Мидория Изуку, вы обвиняетесь в шантаже, кражах в особо крупных размерах, незаконной торговле оружием, распространении экстремистских идеологий и убийстве сорока человек, пятеро из которых, по показаниям экспертизы, были детьми. — Ему стало мерзко от того, что он сейчас прочитал. Да, в своей жизни герой встречал огромное количество преступников и видел столько же ужасных преступлений и убийств. Но легче от этого не становилось. Каждый раз по телу распространялась тошнотворная ненависть, он искренне ненавидел всех этих людей. Хотите губить свои жизни — пожалуйста, ему плевать; но вплетать в свои планы других, ни в чём не повинных людей, разрушая сотни чужих жизней — этого он не прощает. — Я готов понести наказание, — Парень даже не шелохнулся. — Но я не признаю свою вину. Я сделал всё правильно. Сделал лишь то, что должен был. «Должен был» — эти слова ещё надолго отпечатались в голове мужчины. Они не были похожи на стандартную ложь, которую обычно говорят люди на допросах, дабы скрыть свои преступления или смягчить приговор. Нет. Это было что-то совершенно другое. Он искренне верил в свои слова. И это пугало. — Всё правильно? Терракт, а затем подрыв всего здания — ты называешь это чем-то правильным? Ты погубил множество жизней, и свою в том числе? — Сотриголова говорил холодно и строго, скрывая бушующие внутри эмоции. — Как думаешь, те дети, погибшие в результате взрыва, были бы согласны сейчас с тобой? Комнату накрыло долгое, гнетущее молчание, тяжёлой стеной вставшее между ними. Герой замер, не отрывая пристального взгляда от парня, в ожидании хоть какого-либо слова. — Этого не должно было произойти, но даже так они бы поддержали меня. Они знают, ради чего я всё это делал, и я был прав. Я смог подарить каждому из них то долгожданное спасение, в котором они так отчаянно нуждались. — С каждым словом Айзава лишь больше убеждался в том, что перед ним сидит не человек. Перед ним сидит безжалостный садист, полностью лишившийся здравого смысла, преследующий свою великую веру во что бы то ни было. — Спасение? Ты отнял у них это самое спасение собственными руками. — Нет! — Изуку дёрнулся, лишь сильнее наклоняясь вперёд настолько, насколько позволяли скованные руки. — У меня не было другого выбора. Я говорю правду, и они это знают! — Голос парня был полон болезненного отрицания. Он отчаянно не хотел слушать доводов прогероя, будто эта вера была тем единственным, что он так трепетно хранил. — У тебя не было желания поступить по-другому. А выбор есть всегда. — Заткнитесь! — Крик. Изуку тянулся вперёд, будто хотел прямо сейчас, у всех на виду, задушить героя. Он поднял голову, заставляя непослушные пряди спасть с его лица, давая рассмотреть его. Холодный блеск тёмных, зеркально-зелёных глаз пронзал насквозь. Но от мужчины не укрылось того, что по его щекам скатывались... слёзы? С ними он выглядел ещё младше. В документах было написано, что Мидории Изуку несколько месяцев назад исполнилось пятнадцать лет, но сейчас, глядя на него, ему с трудом можно было дать тринадцать. — Вы ничего не знаете обо мне! И о тех детях вы ничего не знаете! — Мидория продолжал кричать на героя, срывая голос. — Не было желания поступить по-другому? Вы правы. Не было. Я мечтал убить тех людей, мечтал с пяти грёбаных лет. Они украли меня, посадили в свою машину и увезли, сделав своим рабом. Я был их слугой. Мы были их слугами. Собаками на поводках, которые и движения сами сделать не могут, вынужденные слепо исполнять приказы хозяина. Мы были их игрушками, с которыми они могли делать что хотели и сколько хотели. Их не волновали внешние данные, пол, возраст. Они брали всех. — Голос парня стал тише, постепенно переходя на шёпот. Его взгляд был словно в тумане, вновь переживая каждую деталь рассказа. — Я терпел это десять лет, и терпел бы ещё столько же, мне плевать, даже если они сломают меня, но я не хотел видеть, как они по очереди ломают каждого из них. И я придумал план. План, как лично убью каждую из тех собак, что издевались над нами, а потом подорву, чтобы никто не выбрался. Мы должны были сбежать вместе, но, поняв, что происходит, они попытались нас убить. Выжил только я, но я не жалею. Я знаю, что было слишком поздно. Они уже были сломаны настолько, что никогда бы не смогли больше жить нормальной жизнью, но сейчас... сейчас они свободны. Я знаю, что то, что я совершил, непростительно, и я готов понести наказание. — Его голос выражал лишь полное смирение. Похоже, он уже был готов к такому исходу событий и ничуть не сожалел. — Айзава смотрел на ребёнка с широко раскрытыми глазами. Если всё то, что он сказал, было правдой, то почти всю свою жизнь они провели в рабстве, ими вертели и пользовались, как хотели, а им оставалось только смириться и молить о пощаде. Это нападение — не способ утолить свои корыстные желания, не способ заявить о себе, а способ спастись, отчаянная попытка животного выжить, попав в смертельную ловушку. — Ты же понимаешь, что тебе всё равно не избежать тюрьмы? — Мне плевать. — Под присмотром охранников с Мидории сняли наручники, давая встать и показывая следовать за ними. — Я готов просидеть в тюрьме хоть всю жизнь, потому что я знаю: они дождутся меня. Когда-нибудь мы обязательно встретимся, и я попрошу у них прощения. Дверь захлопнулась, и комната опустела. Лишь наручники, теперь валявшиеся на полу, были полностью запачканы кровью.