«Чарльз»

Макс очень любил свою татуировку, на которой каллиграфическим почерком было выведено «Чарльз». Когда он был меньше, едва ли можно было разглядеть, что там написано — надпись была такой же мелкой, как его запястье. Со временем, обилием тренировок, надпись расползалась, стала больше и теперь можно было узнать английские буквы. Макс знал лишь одного "Чарльза", чьё имя произносится как "Шарль" с мягким французским акцентом, соответствовавшим столь нежному языку. Их история стала легендой паддока. Вместе с картинга, где их детская дружба и соперничество почти мгновенно переросли в нечто большее. Все в паддоке видели в них эталонных соулмейтов. Они были не просто соперниками или партнерами; они были двумя половинками одного целого. Все об этом знали. Они везде были вместе, их раны совпадали — у Макса могла появиться царапина после падения Шарля с велосипеда, а на руке Шарля проступал синяк, когда Ферстаппен ударялся о порог карта. Это лишь укрепляло их веру в то, что они созданы друг для друга. Макс узнал об их связи случайно, когда ударил Шарля в нос прямо после гонки, когда им было по пятнадцать. Кровь хлынула не только у Леклера, но и у Макса. Тогда тот убежал, испугавшись последствий. На следующий день об этом случае трубили все новостные газеты, а отец прописал ему подзатыльник и запретил приближаться к Шарлю Леклеру. Макс и не приближался. Шарль сам пришёл к нему. Накинулся как зверь, схватил за одежду и прижал к стене. Макс перепугался так, что у него задрожали ноги. Волосы Шарля некрасиво прикрыли его рассерженное лицо, он пытался смахнуть их, но выходило плохо. Руки всё сильнее сжимали чужой комбинезон. — Руки покажи. — Сквозь зубы сказал Шарль, — Быстро! — Ты ебанулся?! — На автомате выкрикнул Макс, но потом осознал, что от него требуют и инстинктивно спрятал левую руку в карман, он ещё не успел надеть напульсник. — Нет, это ты такой! — крикнул Леклер прямо в лицо. Парень отпустил чужую одежду и быстро смахнул с лица длинные волосы. Макс Ферстаппен не знал, была ли эта сила соулмейтов или же он действительно был влюблен в Шарля Леклера, но в тот момент его сердце жаждало чтобы правда была раскрыта. Возможно тогда у них был бы шанс. Он планировал рассказать позже, когда карьера в формуле-1 будет гарантирована. Когда сам Шарль займет своё место где-то в Феррари, о которой он грезил каждый день. А пока Шарль стоял так близко, что Макс чувствовал его прерывистое дыхание на своей коже. Гнев монегаска ушёл, сменившись растерянностью и той же щемящей тоской, что сдавливала горло самому Максу. — Мне просто нужно знать, — тихо сказал Шарль. Больше ничего не было нужно. Ни доказательств, ни слов. Макс наклонился, неуклюже, почти сталкиваясь с ним лбом, соединил их губы. Это был не поцелуй из фильмов. Он был неловким, суховатым. Они оба не знали, что делать — ни Макс, прижавшийся слишком жестко, ни Шарль, застывший в неподвижности. Носы мешались, а губы не хотели слушаться. Они просто стояли так несколько секунд. Потом Шарль резко отстранился. Его щеки пылали. Он так и не взглянул на татуировку, его глаза были прикованы к полу. — Мне пора, — выдохнул он, голос срывался. И, не дожидаясь ответа, развернулся и почти побежал прочь, оставив Макса одного с бешено колотившимся сердцем и вкусом чего-то нового и пугающего на губах. В тот день он так и не увидел тату, но поцелуи стали всё чаще — сначала неуверенные и неловкие, потом жадные и отчаянные, словно они пытались вдохнуть друг в друга жизнь. С того времени прошло много лет. Макс — четырехкратный чемпион мира, а Шарль всё так же обожает Феррари, но теперь он и есть Феррари — её принц, её надежда и её заложник. Соулмейты — люди, связанные душой. Макс и Шарль. Шарль и Макс. Ферстаппен и Леклер. Леклер и Ферстаппен. «Лестаппены». Так их прозвали в СМИ, они стали неделимы. Они как касатки — красивые, опасные. Говорили, что в паддоке они двигаются в едином ритме, чувствуя траекторию друг друга за миг до поворота. На трассе они были стихией: Макс — неудержимый шторм, Шарль — ослепительная молния в его грозовых тучах. Их соперничество было танцем, а их партнерство — молчаливым сговором против всего остального мира. Макс по-прежнему терпеть не мог говорить об их связи. Он носил её в себе, как ношу и благословение, сжимал кулаки на пресс-конференциях, когда журналисты лезли в их душу. Он выражал всё иначе — яростной защитой Шарля на трассе, железной хваткой за его руку, когда камеры выключались, и тихим «всё в порядке», шёпотом в темноте, когда Шарлю снова снился призрак папы или груз красной машины становился невыносимым. Шарль же, наоборот, был их голосом. Он говорил за двоих — улыбался в объективы, с лёгкостью парировал нескромные вопросы, и его глаза сияли особой гордостью, когда он произносил «мы». Он был щитом Макса от всего, что тот не мог вынести, — от навязчивости, от сантиментов, от необходимости объяснять то, что не требовало объяснений. Каллиграфическая татуировка «Чарльз» удивительно красиво сочеталась с корявым «Макс» на руке Шарля. Ферстаппен любил целовать её перед сном. Так продолжалось на протяжении десяти лет, пока не рухнуло в один день. Именно в тот день, за несколько часов до гонки, мир Макса рухнул. Очередная гонка в Сингапуре. Ночная трасса завораживала. Его старт был с поула, двадцать кругов всё шло как обычно, как вдруг острая, рвущая боль пронзила его голень, заставив вскрикнуть. Он неожиданности машину вывернуло за пределы трассы: Макс не справился с управлением и влетел в стену. В ушах стоял оглушительный хруст ломающейся кости — звук, который он почувствовал, а не услышал. Тело обдали ледяной пот и тошнота. «Шарль»,— успел он подумать, прежде чем его сознание заволокло белой пеленой боли. Он очнулся уже в медицинском центре, сжимая руку отца. Шарль наверняка тоже влетел в стену, от чего Макс и почувствовал боль, но отец сказал, что гонка продолжалась — Шарль лидировал. Было странно, ведь нога невыносимо ныла. Врачи разводили руками: кость была цела, но Макс клялся, что чувствовал перелом. Шарль ведь не мог ездить со сломанной конечностью. Это была самая настоящая фантомная боль, знакомая и пугающе реальная. Когда адреналин немного отступил, он тут же позвонил Шарлю. Тот ответил почти мгновенно, голос был полон беспокойства. «Макс? Ты порядке? Я уже мчусь к тебе. Мне запретили заканчивать гонку, я не пошёл на награждение. Ты точно в порядке?». «Нога...— с трудом выговорил Макс. — У тебя все в порядке?» «С ногой? Да, конечно. Я в полном порядке. Ты всё ещё в больнице?» Облегчение длилось недолго. Если с Шарлем все было хорошо, то чью же боль он чувствовал? Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Шарль забрал его из больницы. Макс всё ещё хромал на одну ногу. Он опирался на Шарля, чувствушь, как тот напряжен всем телом. В машине царила оглушительная тишина, прерываемая только звуком шин по мокрому асфальту. Макс смотрел в окно на мелькающие огни Сингапура, но видел лишь одно — напряжённое лицо его возлюбленного. — Это была не твоя боль, — тихо проговорил он, не в силах больше выносить молчание. Шарль лишь сильнее сжал руль,костяшки его пальцев побелели. — Учитывая, что обе ноги у меня на месте... «Связь» не может так ошибаться. — Его голос дрогнул на последнем слове. В номере отеля Макс, превозмогая фантомную боль, опустился на кровать. Шарль стоял перед ним, бледный, с глазами, полными слёз. — Покажи, — снова потребовал Шарль, как много лет назад на картинге, но теперь в его тоне была не злость, а отчаянная мольба. На этот раз Макс не сопротивлялся. Он молча закатал рукав лонгслива, обножая запястье. «Чарльз». — Не это, — сквозь зубы процедил Леклер. Макс подчинился: на его идеально здоровой голени красовался страшный, фиолетово-синий синяк, точь-в-точь как при настоящем переломе. Шарль лишь поцеловал мужчину, заглушая этим общую боль, страх и закрадывающийся интерес. Две недели Ферстаппен восстанавливался в отеле, не имея возможности улететь на следующий этап чемпионата. Шарль улетел следующим утром после того инцидента, желая обдумать произошедшее. Макс его не винил, лишь надеялся, что скоро боль уляжется и всё вернётся на круги своя. Он лежал на кровати, бездумно листая каналы, когда наткнулся на новости спорта. Лицо Шарля было показано крупным планом, от чего сам Макс начал улыбаться. Как же он всё-таки соскучился. Диктор говорил что-то о его выбывании, о борьбе Шарля за подиум... а потом кадр сменился. На экране появилась девушка на костылях, дающая интервью где-то в Канаде. И в тот же миг фантомная боль в ноге вспыхнула с новой силой, заставив вскрикнуть. Он не мог оторвать глаз от экрана. От её улыбки. От её имени, которое бежало в титрах — Элисон Шарль. И тогда он увидел. Камера крупно показала её руку, лежавшую на костыле. И на её запястье, том самом, где у него самого красовалось имя «Чарльз», была татуировка. Не каллиграфическая, а угловатая и резкая, будто выжженная огнем. И на ней было выведено всего одно слово, от которого у Ферстаппена перехватило дыхание. «Макс». Он сидел, не в силах пошевелиться, пока ведущий не перешел к другим новостям. Мир не рухнул. Он просто нашел свою недостающую деталь. И эта деталь оказалась не его Шарлем. Его соулмейтом была она. Незнакомка с другого конца света, носящая его имя так же, как он носил её. Мужчина достал телефон, дрожащими пальцами нашёл контакт менеджера. Ему срочно нужно было увидеть Шарля. Его Шарля. Макс смотрел на татуировку «Чарльз» на своём запястье, которая вдруг стала казаться чужой и бессмысленной. Ферстаппен почувствовал отвращение к собственным чувствам. Он не должен ощущать разочарование. Десять лет. Десять лучших лет не должны превратиться в пыль из-за ошибки вселенной. Его истинный — Шарль. Шарль, который всегда был рядом. Шарль, который после гонок лезет обниматься, обмениваясь энергией. Шарль, который знает о нём каждую мелочь. Шарль, который защищал его перед отцом. Его Шарль. Он не заметил, как разбил зеркало в ванной, не чувствуя боли от порезов. Внутри бушевала злость, обида и страх, куда более страшные. *** Макс сел в первый же самолёт до Японии, на следующий этап чемпионата. Он не звонил, не писал. Он просто приехал и пошел в гараж «Феррари» после первой же сессии. Шарль стоял, склонившись над данными каким-то бумагами. — Шарль, — тихо позвал Макс. Леклер резко обернулся. В его глазах мелькнули шок, боль, а затем — стальная стена. — Зачем ты здесь? — его голос был ровным и холодным. — Пошёл проверять, не сломал ли я ещё что-нибудь, раз твоя настоящая соулмейтка умудрилась получить новую травму? — Ты тоже видел? — Усмехнулся Макс. Всё же какая-то связь у них есть. — Я здесь, потому что должен быть здесь, — твёрдость в словах, шаг вперёд. — Я летел двенадцать часов, чтобы сказать тебе одно. — Не надо, — Шарль попытался отвернуться, но Макс перехватил его руку, как когда-то много лет. — Это не просто имя, — Макс прижал его ладонь к своей татуировке, к заветному «Чарльз». Сердце колотилось так же бешено. — И это не просто судьба. Это мой выбор. Тогда, десять лет назад, и сейчас. Я выбираю тебя. Не её. Не какую-то там связь. Тебя. Шарль замер. Его пальцы дрогнули. Холод в его глазах начал таять, сменяясь влажной блестящей пеленой. — Но... ничего не произошло, — прошептал он, повторяя свои старые слова. — Никакой магии. Всё это время это была не правда. — А что должно было произойти? — Макс сжал его руку сильнее, его голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Вспышка? Мы её получили. Десять лет вместе — это не чудо? Это не настоящая магия? Это просто... мы. И я никуда не уйду. К чёрту соулмейтов. У кого-то их вообще нет, почему они считаются аномалией? В глазах Шарля что-то сломалось. Он обхватил руками шею Макса и прижался лбом к его плечу, пряча лицо. Долгие дни сомнений и страха будто вытекали из него одним тихим, срывающимся вздохом. — Я так испугался, — прошептал он в шею, и его слова были едва слышны. — Я думал, ты... передумаешь. Поймёшь, что я — ошибка. Как Льюис поступил с Нико... Макс не стал ничего говорить. Он просто обнял его крепче, одной рукой прижимая к себе Шарля, а другой поглаживая его спину — медленно, успокаивающе, водил ладонью по напряженным мышцам, пока те не начали расслабляться. Он чувствовал, как бьется сердце Шарля, прижатое к его груди, и как его собственное постепенно подстраивалось под этот знакомый, самый главный в жизни ритм. — Дурак, — наконец тихо выдохнул Макс, и в его голосе не было ничего, кроме нежности. Он наклонился и поцеловал его в висок, в ту самую непослушную прядь волос, которая всегда падала Шарлю на лицо. — Самый большой дурак на свете. На этот раз их поцелуй не был нервным или неуверенным. Он был горьким от слёз, но в нём была сила десяти лет, прожитых не по велению судьбы, а по зову сердца. И он был в миллион раз реальнее, чем любая сказка о соулмейтах.