Моль

      Ночь темнее предыдущей и страшнее всех последующих. Ни одна душа не сомкнёт глаз до утра. Больничные стены вбирают в себя чужую муку, разрываются нестерпимыми криками обречённых гнить заживо среди показной белизны. Его держат трое молодых медсестёр, и медбрат по своей глупости оказался в палате, оставшись пленником этого безумия на добрых пару часов. На целую вечность, сотканную из чистого сумасшествия. — Отпустите меня, уроды! — лицо искажается от злости, когда его придавливают к койке, запирая между отчаянным желанием вдохнуть и запретом выдохнуть. В нём пылает ненависть, которую не унять препаратами. Лишён всякого движения, но не лишён способности ополчиться. Он вырывается бешеным псом, рвёт до боли горло проклятиями, бегает мутными глазами по каждому окаянному лицу, фиксируя на себе все эти извращённые взгляды. Как будто он не человек и не достоин находиться даже в этой стерильной койке. — Введите ему двойную дозу успокоительного, сейчас же! — орёт медсестра, вся красная от напряжения, ставшего здесь обыденностью. — Ну не стойте же вы! Санитар спешно записывает на листке огромным жирным шрифтом: Пациент Чон Чонгук. Первый и последний с букетом из целой сотни диагнозов. Чонгук пытается сопротивляться, не даёт себя связать. Борется, уже помеченный клеймом обречённого. Орёт, как раненый зверь, замечая фиксирующие ремни, видя в них своё посмертное ярмо, верёвку, предназначённую для мёртвых. Содрогаясь от бешенства, он оголяет зубы и вонзает их в плоть, ощущая металлический привкус и запах сильно пахнущей хлорки. — Чёрт возьми, — медбрат, отскакивая с прокусанным до крови предплечьем, бросает тревожные взгляды на растерянных коллег. — Он меня укусил! Этот пацан укусил меня! Глаза Чонгука наливаются кровью, он утробно рычит, вызывая каждого ублюдка на поединок с самим сатаной. Давайте, попробуйте причинить мне боль. Узнаем, чьи силы иссякнут первыми. Медсестра перехватывает его руки, когда он пытается дотянуться до шприца; изо всех сил удерживает его на месте. Чонгук чувствует их страх и умело превращает его в своё смертельное оружие. — Быстрее, не стойте! — раздаётся голос молодой женщины. Медбрат, держась за предплечье, вспарывая белесые стены паникой, успевает схватить шприц трясущимися руками и прижимает больного к койке, едва справляясь с его силой. — Не смей! Не тронь меня! — Чонгук срывается на короткий крик. После первой неудачной попытки медбрата попасть в вену он вгоняет в него добрую дозу успокоительного. Медсёстры переглядываются, наблюдая за содроганиями больного ослабевающего под действием седативных препаратов.  Чонгук ловит рваное дыхание; от накопившейся злости и страха в красных больных глазах собираются слёзы. Слёзы с кровью. Он не сомневается, что конец придёт с первым светом.  А пока... Ни одна душа не сомкнёт глаз до утра.

***

      Длинные шторы цвета бирюзы тянутся до самого пола, бархатные мягкие диваны вбирают в себя тела особых гостей, пленяя их в неге двойственного покоя. Чонгук сидит напротив женщины, видеться с которой ему дозволено изредка, собственный разум сомневается в её существовании. Он теряет её в себе. Не помнит, как звучит искренний смех, как выглядит жемчужная улыбка на лице с глазами, светящимися счастьем, голосом, полным гордости при упоминании сына. Женщина, некогда добровольно обрекшая его на эти мучения, теперь предстает чужой. Она нервно подрагивает ногой, внешне выглядя собрано, безупречно сдержанной. Её чувства недосягаемы для Чонгука, так же как его — непостижимы для неё. Между ними разверзлась бездна, тянущаяся сквозь лунные циклы и земные сутки. — Как… как у тебя дела? Бдительный взгляд сочится ядом, держа её в оковах. Он не отвечает, кривит губы в издевке, считывая родной покалеченный облик. Страдание на её лице не меньше, чем на его собственном. — Мне сообщили, что у тебя снова начались приступы, — Сумин водит пальцами по ремешкам нейлоновой сумки, наблюдая, как губы сына растягиваются в ещё большей ухмылке. Ему хочется словесно распороть её так, как она распорола его десятки раз. — Ага. Забавно, как это происходит в твоё отсутствие. — Последнее слово срывается с губ, обожжённых яростью. — Мама. Когда между ними пролегла трещина, и лица, прежде родные, стали походить на вражеские? — Я люблю тебя таким, какой ты есть. — Я вижу. — Чонгук разводит руки в стороны, указывая на всё вокруг, на белые стены, пост медсестёр, бесконечные двери в ад. — Вот как ты меня любишь. Живу этой любовью каждый день. От ухмылки остаётся лишь привкус сульфида. Локтями, упершись в колени, Чонгук склоняется вперёд. — Я верну тебе эту любовь, преумножив её вдвое. Обещаю. Сумин плотно сжимает губы, храня видимость выдержки под покровом невыносимой боли. Пусть горькие слёзы катятся одна за другой, как жемчужные гроздья на щеках, и её звонкий плач донесётся до поста охраны и дальше, чтобы все увидели её слёзы. Слезы с кровью. Сумин прячет лицо в руках, не в силах выдержать осуждения, исходящего от жизни, которую она подарила миру. Худший подарок из всех возможных. — Ты злишься, — шепчет она, взглядом в пол. — Имеешь право. Чонгук откидывается на диван, раскинув ноги шире, внимателен, неподвижен. Его ярость ощутима издалека, даже цветы в горшках клонят стебли, спасаясь. — У меня не было выбора, ты мне его не оставил. Я сделала то, что сделала бы любая другая мать. — Сумин выпрямляется, гордо вскинув подбородок, и с трудом глотает то, что вслух не сказать не сможет. — Я хотела тебе помочь. — Ну что ж… Ты помогла, когда подписала бумаги. — Скрестив руки на груди, прожигая её озверелой обидой. Ей не дано узнать, что он переживает, через какие пытки проходит, сидя в плену белых стен, сплетённых в кокон безысходности. — Ты считаешь, что я сделала это тебе назло, но поверь, малыш, я сделала все, что могла, чтобы не дать тебе сгнить за другой решеткой. Долгожданные слёзы катятся по её щекам, оставляя влажные дорожки сожаления. То самое предвестие ухода, что всегда оставляет после себя неприятный осадок. Чонгук сжимает кулаки до боли, не позволяя себе распасться на части. Это издевательство без меры и срока, бремя, которому нет покоя ни днём, ни ночью. Сумин стирает влагу тыльной стороной ладони, встаёт, прикусывая губу, целует кончики собственных пальцев и мягко касается ими макушки сына. — Знай, что мама тебя любит. В груди пульсирует знакомая боль, насыщенная её сладкими духами. Челюсть сводит, а взгляд поднимается следом, когда она отворачивается. — Не уходи… — одними губами молит. Сумин делает вид, что не слышит, пока глотает горькие слёзы и спешит вырваться из стен, насквозь пропитанных её ошибками. Не уходи, мама… я не выдержу здесь один.

***

      Чонгук меряет шагами палату, насчитывая пятьдесят восемь шагов по кругу своей тюрьмы. Вздрагивает от любого шороха и мечется по углам, спасаясь от невидимых, притаившихся взглядов. Из соседней палаты прорывается крик старухи. Чонгук застывает и на один удар сердца закрывает уши руками, вновь запуская тот же бескрайний пересчет. Один. Тошно до звона в висках. Два. Мама, вернись, я не умею жить без тебя. Три. Ни лекарств, ни утешений, лишь медленное распятие под чужими руками. Четыре. Кто из вас осмелится стать моим спасением? Мимо двери проходит медсестра, подол ее мелового халата касается безукоризненно стерильного пола. Чонгук оборачивается рывком, как зверь, что впервые различает очертания ориона. — Господин Хан, время принимать лекарства, — бросает она вполголоса и, остановившись, всматривается внутрь. У второй койки пожилой мужчина, уронив плечи, дремлет в полусидячем положении. Держа поднос со стаканом воды и блюдцем, в котором аккуратно разложены пилюли с маниакальной бережностью, она ставит его на край тумбы. Осторожно выправляет подушку под седой головой, намеренно вырывая старика из сна. Всё идет по заведённому кругу. Утренний обряд, совершаемый с иератической точностью. Метнув настороженный взгляд на Чонгука, застывшего посреди комнаты, она склоняется к старику, поддерживает под руки, усаживает, как если бы перед ней был младенец, упрятанный в обветшалое тело. Чонгук, не сводя взгляда с подноса, оценивает изумрудные таблетки, притворяющиеся детскими драже. Тянется вперёд, любопытно склоняет голову и берёт одну, разглядывает придирчиво то, как нежный голубой отблеск пробегает по их граням. — Что вы ему даете?  — Не смей трогать! — голосом, лишённым мягкости, она хватает его за руку забирая драже обратно. — Тебе нельзя. Чонгук отступает на полшага назад, между бровей пролегает резкий, недобрый штрих. Пробудившийся старик поднимает остекленевший взор на женщину в белом. Он моргает, дезориентированно ища опору в ком-то, силясь произнести хоть слово, но горло, иссушенное мукой, стянуто тугим обручем. Она прижимает холодное стекло к его губам, следя, чтобы ни капли не пролилось. Он пьёт жадно, неровно, кадык скачет, вода всё же проливается, охватывая его шею влагой. С недоброй усмешкой Чонгук отводит взгляд, успевая ухватить изумрудно-синюю пилюлю в миг, не подвластный ничьему вниманию. У этого мира нет сил протестовать. — Пациент Чон Чонгук, — произносит она с усталостью, отливающей холодом, — неужели я похожа на дурочку? Узкий прищур скользит по её груди, останавливаясь на пластине с надписью — медсестра Чхве. — Сегодня или… в более удачные дни? — усмешка мелькает на лице. Брови Чхве взлетают вверх, стягивая губы в прямую линию, она сжимает его подбородок холодной рукой, вынуждая смотреть на себя. — Открой рот. Сейчас же. Чонгук покорно размыкает губы, поднимая язык вверх, разыгрывая из себя безгрешного. Медсестра ослабляет хватку, веря бездонным, чёрным глазам. — Без глупостей. Завтрак по расписанию. Дверь за ней закрывается, и тишина вновь берёт палату под свою стражу. Его взгляд упирается в дверь, всё ещё ощущая под кожей ледяные касания её пальцев и горький привкус во рту.

***

Один.       Прогулка при свете предрассветного неба, сопровождаемая шагами бдительных надзирателей. Покой умирает и здесь, посреди благоухающего сада, под сенью песочных и уранистых лавок притаился приют отверженных. Чонгук идет по ровной кладке из серых глыб, отрешённый, загнанный, как будто в его жилах течёт не кровь, а реактив из лабораторных пробирок. Каждый их взгляд строит клетки, пусть и без настоящих решёток. Всё же ему удаётся отыскать клочок пространства, не осквернённый чужим вниманием. Скамья у фасада, от которой веет влажной древесиной. Он опускается, вынимая из кармана таблетку, рассматривая её как редкий камень: то голубой, то изумрудный, колышется в лучах, пленяя, завораживая. Прищуренные глаза подолгу свыкаются с яркостью, ловя блики. Но стоит за спиной послышаться лёгкому шороху, таблетка скрывается между пальцами. Узнаваемое лицо всплывает перед ним. Высокий брюнет с улыбкой, в чьих чертах нет и следа безумия. Не сродни этому месту. Безупречно содержимый, до отвращения настоящий. — Трифтазин, — кивком указывает на карман Чонгука. Слабый порыв ветра спутывает тёмные волосы. Только теперь сад изливает свои ароматы, одуряюще сладкие, пленительно душистые. Чонгук нахмуривается, не сразу понимая, о чём речь. — Что? Парень сокращает дистанцию, накрывая тенью чужие плечи. — Не прикидывайся, — шепчет низким бархатным басом. — Ты прячешь Трифтазин. Откуда это у тебя? Чонгук ощущает холодок, пробегающий по спине с безжалостной скоростью, инстинктивно сжимая таблетку в кармане. Между двух соблазнов мечется: лицо напротив и путь за ним – он прикидывал, взвешивал. — Нашёл, — произносит вполголоса, вкрадчиво, — И кто ты вообще такой, ходячий свод правил, контролирующий каждый шаг? Парень неожиданно по-доброму улыбается. — Я всего лишь Ким Тэхён, — говорит он, вытягивая руку вперёд. Как если бы их пути пересеклись не под надзором санитаров, а под пение птиц и журчание пруда. Чонгук на миг застывает, вцепившись в собственное недоумение. И только потом, нехотя, позволяет своим пальцам соприкоснуться с его… на удивление гладкой кожей. — А ты Чон Чонгук, — добавляет Тэхён, чуть опуская подбородок и скользя испытывающим взглядом снизу вверх, — Мы, вообще-то, в соседних палатах живём. Так называемые обитатели за стеной. Удивительно, что черты его лица отпечатались в памяти чётче, чем само воспоминание о том, что его удел связан с этими стенами. Чонгук расправляет плечи, пряча руки в карманах. — Раз уж ты знаешь названия этих таблеток, может, расскажешь, для чего они? Тэхён всем телом упирается в серую стену, смотря на непослушные, тронутые ветром волосы Чонгука. — Знаю, — глаза блуждают, пьянеют от чужих, не по себе манящих уст. — Если использовать их неправильно, Трифтазин вызывает галлюцинации. Лучше отдай их мне. Чонгук хмурится, чуть отступая, скользя взглядом по протянутой руке, к которой совсем недавно прикасался. Этой безупречной, сотканной из шелка руке. — Я должен тебе верить? В месте, где верить никому нельзя. Тэхён пожимает плечами, не признавая в сказанном вопроса. — Мы оба варимся в одном котле, — говорит он с прижатой к зубам ухмылкой. — Ты можешь не верить. Но можешь сделать правильный выбор. Чонгук обрывает любое движение, сохраняя настороженность, уловив в этой беспечной манере едкий подтекст. Но то, как Тэхён глядит на него, стреляя прямо в грудь, в сердце, пробитое, отказывающееся умирать. В нём просыпается тяга, что не оставляет права остаться, заставляет его вытащить таблетки из кармана и молча бросить их в раскрытую ладонь юноши. Тэхен задерживает взгляд на таблетке, блеск которой уже не кажется безобидным. Не дожидаясь, пока Чонгук заговорит, вскидывает руку, швыряя мерзость прочь. Отнимает у неволи право называться домом. Избавляет от новой волны кровавых слёз, выжимающих жизнь по капле. — Запомни, Чонгук, — говорит он, вытирая ладонь о колено, — любые таблетки в этом месте — твоя медленная смерть. Он подмигивает с выражением самодовольца, рассказавшего нечто остроумное, и, не проронив ни слова, уходит, оставив Чонгука в оцепенелом недоумении. Он остаётся стоять, взглядом режет спину уходящего, не осознавая, какая сила толкает вперёд и что именно заставляет ноги двинуться к нему. Любопытство украшено отчаянием. Быть может, всё дело в животном страхе одиночества, сжимающем грудь под этим заточенным небом. — Как давно ты здесь? — нерешительно задаёт вопрос, глядя исподтишка на идеальный профиль без единого изъяна, боясь выдать своё внимание, оставляет в голове пометку о том, как его облик застревает, рисуя целый портрет и к тому же одарён небывалой, сакральной красотой. Тэхён напевает под нос, утопая в собственных мыслях. Идут, не обгоняя, не отставая, нога в ногу. — Не так давно, может месяц или два. А ты? Чонгук улавливает на себе его пристальный взгляд и отворачивается, делая вид, что любуется садом, давно выученным до мельчайших деталей. Он проводит языком по губам, равнодушно пожимая плечами. — Полгода. — Должно быть, это кажется вечностью, — Тэхен поднимает лицо к небу, вглядываясь в ясную высь. А после, склонив голову, пряча взгляд под упавшими прядями, следит за прохожими, не останавливаясь ни на ком. — Это кажется страшным сном, — отвечает Чонгук. Руки предательски подрагивают, отсутствие таблеток не даёт ему покоя. — Ну... в таких местах время течёт иначе. Толпа глаз, впившихся в него, тревожит сильнее, чем этот парень рядом. Он прищуривается, когда замечает, как санитары украдкой смотрят на него, и фыркает, не скрывая раздражения. Покой недостижим, он мечется, как зверёк в витрине живого музея. — Почему все на нас смотрят? Тэхен поднимает бровь, оглядевшись, усмехается краем губ. — На нас? Они на тебя смотрят. — Останавливаясь вслед за Чонгуком, он разводит руки в стороны. — Потому что ты общаешься со мной. — Это нельзя? — Если боишься осуждения, то нельзя. И, не оборачиваясь, уходит быстрее прежнего. Явно стремится исчезнуть из поля зрения. Чонгук вдруг осознаёт, почему от этого парня веет свободой, вычищенной больничным мылом до безжизненного блеска, когда ледяной ветер в этих окрестностях давно выветрил всё человеческое. Но человек есть. И Чонгук тянется к нему, как моль к свету, не ведающая гибели.

***

Два.       Каждый приём таблеток для Чонгука превращается в пытку, которой не избежать. Сколько длится его заточение? Доза за дозой, то, что должно приносить умиротворение, только вынуждает его глубже тонуть в собственной апатии. Из него выходит здравый рассудок, теряя очертания, оставляя безликую тварь, не чувствующую и не признающую никого. Вот предел заботы, отпущенный ему судьбой. — Открой рот, — по заведённому обычаю произносит медсестра Чхве, убеждаясь, не припрятал ли Чонгук таблетку под языком. Тяжёлое дыхание вырывается из груди, покорно подчиняясь; зрачки тонут в белках под напором её взгляда. Она не поинтересуется его состоянием. Нет сердца, что дрогнуло бы при виде чужих страданий. Когда хватка медсестры ослабевает, он раздражённо щёлкает языком, обходя её стороной и уносясь прочь из палаты, мимо полумёртвого старика, обвисшего на соседней койке. Коридоры психбольницы отмыты до потери запаха жизни; каждый метр светится казённой стерильностью. Чонгук знает это место как свои пять пальцев. Белый коридор служит ему домом. Он мог бы маневрировать среди известковых стен с закрытыми глазами. Давно успел наречь все двери и окна живыми существами, что воют на луну в его отсутствие. Он всматривается в спешащих по коридору санитаров и белых служительниц больничной тюрьмы, не в силах отделаться от презрения, праздного интереса и ледяного равнодушия. Чонгук брезгует белыми халатами и теми, кто их носит. Для него между ними не существовало различий: все они — одна порода, обледенелая изнутри, пропитанная жестокостью. — Куда так торопишься? — бархатный тембр звучит у самого уха, едва касаясь дыханием. Стоит Чонгуку повернуться, повинуясь чужой воле, возвращается источник его безумного обожания. За эту неделю Тэхён превратился в смысл существования, в единственный глоток воздуха этой задушенной больничной клетки. Отныне его голос ищет только одно ухо, наперекор установленным правилам. Тэхён растягивает губы в привычной широкой улыбке. Притягательный до гибели, аккуратный донельзя, с глазами цвета меди, с небрежно приглаженными назад волосами и улыбкой, от которой у Чонгука подгибаются ноги. — Убегаю от больничных коек, — Чонгук сохраняет спокойствие, но сердце предаёт его с каждой секундой, проведённой рядом с ним. В несправедливо притягательных глазах Тэхёна мелькает веселье. — Так ты снова нарушаешь правила? — Он подаётся вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота. — Непослушный. Когда впервые дрогнула ось мира и отчего всё покатилось в пропасть? С губ Чонгука соскальзывает невольная усмешка: — Рискни научить меня манерам, Тэхён. Ему известно, как тот умеет кружить головы медсестрам, заставляя взгляды снова и снова возвращаться к себе. Оказалось, его очарование приковало к себе куда больше глаз, чем думалось. Тэхён тянет к нему руку, с нежностью и осторожностью отводя с лица непослушную прядь, перед ним ведь редкий самоцвет. Внизу живота вспыхивает жар, упрямо тянущийся к нему. Любое его прикосновение ощущается добытым из чужого времени, насыщаясь тем, что нельзя назвать, но невозможно не знать. Страшно осознавать, как сильно он подчинён этому человеку. Пока они приурочены общим пленом без гарантии, что когда-нибудь выберутся, и всё же полностью поглощённый Кимом, вопреки разуму и всякой предусмотрительности. — На тебе лица нет, — замечает Тэхён, осторожно сдвигая со лба Чонгука тёмные пряди. — Бледный, как моль. Чонгук закатывает глаза и отводит взгляд в сторону. — После того как начнут действовать седативы, ты вообще меня не узнаешь. — Не умеешь ты быть хитрым, Чонгук. На губах Тэхёна проступает мрачная усмешка, пока он всматривается в меркнущие пухлые губы. Сводя расстояние до жалкого миллиметра, он приникает к уху, осознанно задевая пылающим дыханием мочку. — А я знаю способ, как избежать действия препаратов.

***

Три.       Чонгук раскинут на постели, выжат до последней капли. Трижды за день выворачивать себя наизнанку выходит за пределы даже его выносливости. Но свободен. Вопреки, назло, вразрез всему. Лежит на боку, следя взглядом за молью, что бьётся в свете лампы. Не примечательная ничем, растворяющаяся при свете, но вновь расправляющая крылья к источнику, как и он. На соседней койке хрипло дышит старик. Прежде этот храп убаюкивал Чонгука, как колыбельная. С тех пор, как Тэхён стал частью его серых дней, покой ушёл без возврата. Без него тишина давит бетонной плитой. Сделался бы его тихим приютом, где рождаться и умирать — одно и то же. А если уж выбирать, то пусть станет колыбелью. Одним дыханием у виска усыплял, обезоруживал, делал покорным. Десять минут без него кажутся расплатой за все грехи. Ещё один час влачится, как пытка, растягиваясь бесконечно. Стоит Чонгуку унять мягкий свет лампы, заливая холодным лунным светом пространство. Под ним матрас проседает. Кто-то восседает там, где ему не положено. Он рывком садится, пока сердце подпрыгивает, разгоняя по венам живой жар. Но в обрисе лица углядывается то самое священное любование с непреклонной жаждой созерцать. — Как ты сюда вошёл? — с дрожащей полуулыбкой спрашивает Чонгук. Тэхён прижимает палец к собственным губам, велит молчать коротким шиком, бережно пряча их заговор от посторонних глаз и ушей. — Я же говорил, ты не умеешь быть хитрым. Пульс Чонгука сбивается, его обжигает Тэхёнов жар, скользящий под кожу, к самому сердцу. Взгляд спешит к двери, выхватывая щель света и возвращаясь обратно к обожаемому лицу Тэхёна, освещённому лунным светом, придавая ему нездешний облик посреди стерильного ада. Тебе не следует здесь быть. Он глотает слова, оставляя их тлеть внутри; молчание кажется безопаснее. Он наклоняется, пока их лбы не сходятся в одном горячем импульсе, и шепчет, едва размыкая губы: — Тогда тихо. Тэхён улыбается, пряди волос касаются его лба, вызывая дрожь. Горячий воздух срывается с лёгких и впивается в губы напротив, живой, лихорадочный. — Давай сбежим, — шепчет он, пронзая дрожащие веки Чонгука своим яростным, безумным взглядом. Дыхание сбивается, когда чужие пальцы запутываются в его волосах, веки затрепетали, едва Тэхён притягивает его к себе. Он невыносимо близок, жар, исходящий от него, нагнетает, и Чонгук теряет себя в нём. Это плохая идея.   Это хорошая идея. Он проводит языком по пересохшим губам и выдыхает дрожащий, с привкусом горечи ответ: — Тебе придётся потрудиться ради этого. Чонгук улавливает слабое дыхание Тэхёна, шорох, скольжение, приближающееся к нему. Его присутствие дурманит — запретный плод в реальности, где всё подчинено правилам и страху. Тэхён наклоняет голову, взгляд его глубокий, как омут, и в нём Чонгук теряет себя окончательно. Его губы чуть подрагивают, расползаясь в уверенной, знающей усмешке. — Боишься? — скользит по грани молчания. Тёмный заговор, сокрытый в единственном слове, пробуждает в Чонгуке что-то дикое, глубинное, и тело отзывается судорогой. Руки поднимаются сами по себе: одна перехватывает запястье Тэхёна, другая вцепляется в волосы, притягивая, как будто без него нельзя выжить. Их губы натыкаются друг на друга, в отчаянии и жадно, до боли в органах. Всё сбито с ритма, смешано, но, Господи, как же сладко. Тэхён улыбается прямо в поцелуй, не позволяя себе ни малейшей передышки, он опирается одной рукой на подушку, опускаясь всё ниже, обхватывая его талию, подчиняя, притягивая к себе безысходно. Тэхён отзывается на губах горьким, с ароматом свободы, стерильных коек и внутреннего огня, требующего завершения начатого. Ким скользит языком по губам Чонгука, смакуя его, как редкое лакомство, всасывает его нижнюю губу, прикусывая её зубами. Он хватается за его рубашку, утягивая к себе невыносимо близко; их губы двигаются в унисон с отъявленным вулканом, от которого кружится голова. Тихий вздох вырывается стоном, когда зубы впиваются в его нижнюю губу, прожигая позвоночник россыпью мелких искр. Его не волнует, больно ли это. Ничто не имеет значения, кроме огня, что взбегает по его крови, пожирая изнутри всё живое. Чонгук отвечает тем же напором, прижимаясь сильнее и скользя ладонью вверх, туда, где начинается шея Тэхёна. Сдерживая себя в бешеном водовороте, грозящем затянуть на самое дно. Это плохая идея.   Это хорошая идея. Ни один из них не уверен, что завтра не потянется за этим снова. Внезапный грохот за спиной заставляет обоих дернуться, разом отпрянуть и повернуть головы к койке напротив. Полумёртвый старик выбрал именно этот момент, чтобы очнуться. Господин Хан, запыхавшийся, щурится, взгляд метя прямо в кровать Чонгука. Глядит, как на мираж, не в силах принять увиденное. Чонгук теряет опору, невольно цепляется черными глазами за его силуэт, прикусывая губу, лихорадочно роется в мыслях, выискивая спасительную ложь. — Это… я просто… ему было плохо, а я помогал… — лепечет он. Старик смотрит исподлобья. По тому, как он щурится, ясно: не принял, не признал, не поверил. Он трёт глаза, кивает дважды, силясь уверить самого себя. — Где мои таблетки? — бормочет он, шаря рукой по тумбочке. — Где они?.. Чонгук медленно поднимает взгляд в потолок, моля небеса избавить его от этого позора. Всё, что он любовно сочинял в мыслях, разбивается о холодную реальность больничной палаты. — Психбольница — не лучшее место для свиданий, — хихикает Тэхён. — Да, Чонгук? Он скользит носом вдоль щеки, вычерчивая на ней едва заметную дорожку тепла, добавляя шепотом: — Спи хорошо, завтра у нас тяжёлый день. Сердце наливается свинцом, когда парень поднимается с кровати. — Тяжёлый день? У Чонгука пересыхает во рту от того, как Тэхён отстраняется, снова оставляя его одного, лишая присутствия, как кислорода. Стылый мрак прочно укореняется между ними. Всё внутри выворачивает, стоит вспомнить, как близко он держал Тэхёна, как точно совпадали линии их тел. Улыбаясь, Ким вновь касается губ пальцем, обязывая смолкнуть, чтобы ни звука не выдало их заговор. Не уходи, не исчезай. Но он оставляет за собой пустоту. Один туманный взгляд старика рушит все его оправдания, не уничтожив голую правду. Старик бормочет что-то себе под нос, судорожно перебирая пузырьки, беспомощно ища таблетки. — Вот же паршивец! — Хан взвивается криком, поднимая дрожащий палец и указывая прямо в лицо. — Ты… ты их взял. Старик, видно, разум растерял окончательно. — Не ори так, привлекаешь внимание. — Не говори, что мне делать! Верни мои таблетки! Чонгук складывает руки крестом на груди, осознавая, что все здесь не просто больны, а осквернены язвой, убиты горем. По приказу в палату влетает наряд надзирателей. Старик созывает их своим ревом, поднимая мертвую землю вверх. — Что здесь происходит? — спрашивает санитар с едва сдержанным раздражением. — Этот гад спер мои успокоительные! Санитар обходит палату, задерживая взгляд на безгрешном Чонгуке. Небрежным движением плеч и едва заметным жестом он обозначает постель, как последнюю отговорку: дремал, а потому невиновен. — Господин Хан, вам нужно прилечь, — произносит санитар, принимаясь хлопотать вокруг старика, морщась от запаха лекарств. Чонгук падает спиной на подушку, закрывая веки, чтобы не видеть ни их, ни себя. Один, но не покинут. Они здесь, немые, застывшие, с бездонными глазами, что видят всё. Тэхен, Тэхен, Тэхен. Его имя вихрем рвётся сквозь сознание, крутится в голове, как смерч. Впредь и неизменно.

***

Четыре.       Чонгук уже час не отрывает взгляда от старика, беспомощно распластанного на узкой койке. Дверь палаты плотно закрыта, а ощущение слежки лишь крепнет. Кажется, только закрой глаза, и дверь приоткроется, впуская непрошенного. Это плохая идея.   Это хорошая идея. Он заполняет лёгкие, считая вдохи, нащупывая границу покоя. Теперь в нём завелись новые звери — хитрость, осторожность, умение скрываться, и Чонгук намерен пустить в ход свои умения. В кулаке перекатываются горсть изумрудных таблеток, блестящие скупым отблеском. Осторожно поддерживая старика под плечи, он усаживает его, как заведено у медсестры Чхве. И выговаривает приглушённо, скрываясь под видом женской природы: — Господин Хан, время принимать лекарства… Писклявый голос предательски дрожит, но старик, находясь в полудреме, не различает явь и шевелит губами, не вымолвив ни звука. Чонгук аккуратно вынимает таблетки с точностью хирурга, наблюдая, как тот проглатывает разом целую дюжину. — Вот и всё… Голова старика клонится вбок, и парень, наклоняясь, подхватывает его, укладывая под покров. Заговор важнее, чем тысячи непробудных снов. — Спокойной ночи, господин Хан. Не тревожься, его одолел сон. Сон, ставший продолжением вечности. Он поправляет заботливо одеяло на плечах господина Хана и выпрямляется во весь рост, обретая внезапную силу. Он отходит в сторону и, как предписал ему Тэхён, отмеряет про себя десяток, не отрывая взгляда от старика. Сначала он едва шевелится, потом дыхание дробится, учащается. Через несколько секунд грудная клетка содрогается: раз, другой — и замирает. Так предначертано свыше. Его взгляд наполняется сиянием, в котором отражается изумление, неподвластное разуму. Он рвёт дверь с петель и вырывается наружу, крича на бегу. — Кто-нибудь! Человеку плохо! Две медсестры у поста вскидывают настороженные взгляды в один миг. — Что случилось? — спрашивает одна, переходя через дверной проём. — В палате… старик… он не дышит, — бросает Чонгук, натыкаясь на стену спиной. Они проносятся в комнату, торопясь спасать не того, кто взывает о спасении. Того, кто недвижно лежит, не подавая признаков жизни, застывая навечно под покровом ночи. — Давление упало, смотри! — первая проверяет пульс и мгновенно кивает напарнице. — Господи, у него пена изо рта… он что-то принял? — Не знаю, не трогай ничего, помоги перевернуть его на бок! Чонгук замирает у двери, пальцы сводит судорогой. В уме продолжает вести счёт, наблюдая, как они тщетно стараются вернуть деда к сознанию. Вина разрастается в теле, прокатываясь волной под рёбра, но свобода важнее. Тэхён важнее. Морозная рябь проходит по коже, и Чонгук резко отворачивается, симулируя тошноту от увиденного. Бежавший по коридору санитар спотыкается на шаге, перекошенный собственным омерзением. — Чёрт возьми, что с вами происходит? — выкрикивает он, тряся Чонгука за плечо. — Парень, ты в порядке? Чонгук поднимает глаза с притворной растерянностью. — Плохо… очень плохо… можно подышать воздухом? — Весь дрожит, на лезвии потери чувств. Это плохая идея.   Это хорошая идея. Санитар тяжело вздыхает, метаясь беспокойным взглядом между ним и дверью палаты, где до сих пор раздаются визги медсестёр. — Ладно, пошли, только не упади, ясно? — недовольно бурчит, подхватывая Чонгука под локоть. Забавно, ведь тот имеет все силы, чтобы идти сам. Немного выдержки, немного. Смысл существования сводится к заговору. Они торопливо пересекают порог и оказываются во дворе. Чонгук вбирает воздух в лёгкие, с усилием вырываясь из плена. Немного выдержки, немного.  Свобода тянется рукой, обжигая близостью. Достичь её оказалось легче, чем думалось в тех тёмных мыслях, что бесконечно терзали его. Санитар стоит неподвижно, прожигая настороженностью и смутным беспокойством его спину. Он изучает покалеченный вид парня, тонкую шею, восковые пальцы и сам покрывается мурашками. Вокруг творится неладное. Подозрительно много совпадений вплелось в эту ночь. — Парень, не уходи далеко, — говорит он наконец, с отсечённой решимостью нарушая правила и закуривая прямо у выхода. Дым растекается в воздухе, впитывая в себя антисептик и звериный страх. Чонгук изображает мученика, театрально вытирая несуществующий пот со лба. Взгляд, поднявшись, спотыкается о тёмную фигуру в конце двора. Тэхён. Ему неведом ужас теперь. Тело теряет упругость, оседает, как подкошенное. Рядом с ним страх исчезает, не надо думать. Луна высекает из металла бледное пламя, в ней рождается холодное свечение клинка, подобное предвестию расплаты. Тэхён отделяется от мрака, двигаясь плавно, настороженно, не тревожа ночь. Санитар с безмятежным видом выпускает дым в холодный воздух, глядя на неподвижные ворота. Одним рывком Тэхён смещается за его спину, оставляя Чонгука в оцепенении. Пространство дробится на кадры в замедленной съемке. Тэхён обхватывает шею санитара сзади с яростью и неотвратимостью, и тот не успевает вдохнуть, как всё уже кончено. Чонгук поднимает руки, закрываясь от неизбежного. Глаза, к несчастью, продолжают подбрасывать ему образы, которых он не желает видеть. Как тело санитара, уже обмякшее, неловко завалившееся на бок. На камнях расползается тёмное пятно, и багряный блеск крови нереально мерцает под холодной луной. — Уходим, — говорит Тэхён, хватая окровавленной рукой ключи санитара. Багряный клинок исчезает в глубине кармана. Он сжимает запястье Чонгука и утягивает за собой, не позволяя останавливаться. Тонкий перезвон сопровождает каждое движение, когда Тэхён вставляет ключи в замок главных ворот. Перед ними ночной простор улицы, шепот ветра и запах мокрого асфальта. Свобода. Неконтролируемая дрожь пронзает его тело. Чонгук ошеломлённо оглядывается, пока Тэхён тащит его вперёд в ночь, словно потерявшегося ребёнка. Город, спящий, будто труп, не замечает их и не заботится о них. Автомобили пролетают, оставляя за собой россыпь мерцающих следов. Торопливо скользят по улице люди, растворяясь в промозглом дождевом тумане, а чьи-то пьяные вопли вонзаются в темноту и глохнут, утопая в беззвёздном небе. Спустя минуту дурнота испаряется. Чонгук улыбается, как мальчик, которому дозволено вновь прижаться к материнским ладоням. Вся суть в том, что рядом Тэхён. Всё, что зовут Тэхёном, его без остатка. Предрассветный ливень сочится с небес, скользит по каменным плитам, где больше некому идти. Смех вырывается из груди Тэхёна с облегчением. Наконец-то отпущенный, не подвластный никому и ничему. Чонгук не понимает, почему всё сложилось без единого препятствия. И вряд ли хочет это постигать. — Мы правда это сделали? — выдыхает, не отводя взгляда от его лица. Тэхён подаётся ближе, втянутый небесным зовом, обрамляет его лицо окровавленными руками и крепко целует с мольбой и яростью в одном касании. — Мы свободны, — произносит он тихие слова с лёгкой улыбкой, пока дождь смывает кровь с его рук. Они шагают рядом, сплетённые пальцами, под мелкой изморосью, как если бы мир не надломился. Как двое живых, забывших, что были мёртвы, возвращающихся домой. Останавливаются у переулка, ведущего к дому Чонгука, и мир вокруг на мгновение становится обманчиво живым. Белая рубашка на Тэхёне тяжелеет от дождя, липнет к плечам и груди, и Чонгук не отрывает взгляда, не смея поверить, что перед ним всё ещё он. Их лица распяты одной и той же глуповатой улыбкой. До дома остаётся всего несколько шагов, Чонгук останавливается, встречая взгляд Тэхёна. — А ты… куда сейчас пойдёшь? Тэхён проводит рукой по мокрым волосам, отбрасывая их назад. На лице играет та же безмятежная, детская улыбка. — Туда, куда ты скажешь. Чонгук выдавливает из себя короткий смешок и берёт Тэхёна за запястья обеими руками. — Тогда идём ко мне. Ведёт его уверенно, по выученной с детства дорожке. Безошибочно указывает место, где мама прячет ключи — под вазоном у двери. Запах дома встречает, как призрак былых дней. Полгода ушло в пустоту, а место и не колыхнулось, но для Чонгука всё вокруг не откликается, давно стерлась связь с реальностью. Тэхён ступает следом, рывком освобождается от пропитанной кровью и дождём рубашки, оставляя её валяться на стуле. Взгляд Тэхёна живо скользит по мебели и стенам, выискивая изъяны, проверяя чистоту на вес золота. Чонгук оборачивается, пряча за горькой улыбкой то, что уже не подлежит оправданию. — Похоже, мамы нет. Она всегда задерживалась на работе. Он проходит вглубь к самой середине комнаты, замирая у стойки, разделяющей кухню и гостиную, пробегая пальцами по промозглой плоскости стола. Дом узнаётся по очертаниям, но отвергает его присутствие. Тэхён медлит, скользя взглядом по углам и ступая вдоль стеллажа. Картины на стенах, фарфоровые статуэтки в идеальном порядке, безукоризненная чистота, излучающая дыхание жизни, что угасла давным-давно. Всё ещё тянется еле ощутимый аромат выпечки, блаженный и лживый после всего пережитого. — Уютно здесь, — замечает Тэхён, идя из стороны в сторону, машинально касаясь всего подряд: полки, книги, кружки на столе. Чонгук смотрит на его блуждающие руки, что не так давно вдавливали нож в плоть, а теперь скользят по любимой чашке его матери. Но тут Тэхён поворачивается с улыбкой той же непринуждённой, обезоруживающей из больничных коридоров, и всё злое меркнет, теряя власть над сердцем. — Ты голоден? — интересуется Чонгук, ведь домашние хлопоты не требуют совести, в отличие от признания, что кровь всё ещё липнет к ним обоим. Тэхён подходит вплотную, пока грудь не упирается в его, а дыхание не становится общим. Он наклоняется к нему и оставляет на губах короткий несбыточный поцелуй. — Голоден ли я? — ухмыляется он, глядя прямо в глаза. — Да. Но вряд ли здесь найдётся хоть что-то, что сможет утолить мой голод. Чонгуку кажется, что так будет всегда. Что теперь Тэхён останется рядом, и ничто больше не сможет их разлучить. Ему хочется, чтобы время замерло в этой точке, не двинувшись ни вперёд, ни вспять. Чтобы дождь за окном длился вечно, а Тэхён не смел отдалиться ни на дюйм. Впервые жизнь не режет по живому. У Чонгука дыхание перехватывает, когда Тэхён толкает его к дверце холодильника, вызывая нервный спазм по основанию хребта. Улыбка, дерзкая и не вовремя, вырывается раньше, чем он успевает подавить её. — Серьёзно? — Чонгук чуть опускает подбородок, играя в покорного, но внизу живота всё кипит, напоминая о желании. — Пожалуй, тогда мне придётся пофантазировать. Он резко отбрасывает Тэхёна назад с такой силой, что тот, сбив дыхание, падает на диван. Наваливаясь сверху, вжимая колени в его бёдра, прибивая к месту. — Ты и так слишком много фантазируешь. — Тэхён захватывает его губы, будто в последний раз, с голодом, от которого оба сходят с ума, притягивая Чонгука за бёдра ещё ближе, стирая границу между их телами, удерживая его в неотвратимой близости. Пусть реки высохнут, города обрушатся. Пусть всё живое замрёт, склоняясь перед этой минутой. Он даёт Тэхёну утащить себя в бездну, сжимая в кулаках тёмные влажные волосы, пахнущие дождём, пока их губы сходятся в безумном трении, отчаянно нуждаясь друг в друге. Ничего не существует, кроме жара совместного дыхания и переплетения конечностей. Отпрянув, оба хватают воздух, будто тот стоит слишком дорого. Чонгук находит шею Тэхёна, пальцы собственнически сжимают пульсирующую точку. Его взгляд льётся из-под ресниц, тёмный, властный, точно грозовое небо перед разрядом. — Я люблю тебя. Руки Тэхена обрываются в движении, теряя силу, и вместе с ним меркнет взгляд, теряя последние отблески тепла, которые он метает прямо в расширенные зрачки Чонгука. — Не верю, — шепчет Тэхен одними губами, заставляя Чонгука замереть, потеряв опору даже в собственном дыхании, чувствуя острую боль отвержения. — Не веришь? Он бы злился, если бы не чувствовал дрожь в руках, сжимающих его бёдра так крепко, что на них остаётся след. — Кого любят, не убивают, — выносит приговор. Чонгук блуждает в пустоте, утрачивая границы собственного «я», и осознаёт произошедшее только тогда, когда открывается дверь и врывается полувскрик его матери. Мама, я не умею жить без тебя. Чонгук вскакивает, мгновенно оборачиваясь к выходу. Его мать стоит на пороге, побледнев, с широко раскрытыми, безумными глазами. Рука поднимается к лицу, дрожит, приглушая крик. — Сынок… Боже… как ты… здесь оказался? — Её глаза лихорадочно бегут между ним и комнатой, не находя опоры, силясь постичь, что именно у неё перед глазами. Пациент Чон Чонгук. Я люблю тебя таким, какой ты есть. Слёзы подступают к глазам, предательски дрожа на густых ресницах. Слёзы с кровью. Он смотрит на свои руки, засохшую алую корку под ногтями. Сломанный, потерянный. — Ма…ма, — срывается с губ, — Я… сбежал. Глаза женщины расширяются: неверие сильнее страха. Она делает шаг, но возвращает его обратно, между хаосом вокруг и ужасом, что гложет изнутри. Не уходи, мама… я не выдержу здесь один. — Тэхен… мне помог, — выдыхает Чонгук, глядя в пол. Эти слова не несут ни оправдания, ни прощения. Лицо матери стремительно бледнеет. Она хватается рукой за соседний шкаф, пытаясь удержаться, потому что каждая мышца каменеет, перестаёт подчиняться. Это кажется страшным сном. — Нет, Чонгук… — её голос ломается, превращаясь в крик, — Боже… что ты натворил?.. Что ты натворил, Чонгук?   Что ты сделал? Он поворачивается в сторону дивана, опасаясь увидеть то, что уже чувствует кожей. Тэхена нет. Там, где секунду назад был кто-то живой, осталась лишь пустота, леденящая, с осязаемыми следами, слишком реальными, чтобы быть просто сном. Почему все на нас смотрят?   Потому что ты общаешься со мной. Его руки в крови. Меж пальцев поблескивает лезвие, испещрённое бурым налётом крови санитара. И всё становится кристально ясно. Верить никому нельзя. Голос матери звучит где-то далеко: — Что ты натворил, Чонгук?.. Он не отвечает. Только смотрит на свои руки, будто видит их впервые. Ноги предательски сгибаются, он оседает на колени, а нож скользит по плитке рядом с ним. Рыдания матери разносятся по комнате, но они кажутся далекими, оторванными от реальности. Что ты натворил?  Что может сказать человек о том, чего в нём больше нет? Последнее, что вспыхивает в памяти, — вкус губ Тэхёна. Но теперь… Чонгук с нарастающей тошнотой понимает, что, возможно… здесь вообще никого не было. Из карманов высыпаются пилюли изумрудные, переливающиеся синим. Они катятся по полу, насмехаясь. В тот день он принял таблетку.   Не одну и не две. Тэхен, Тэхен, Тэхен. Его имя вихрем рвётся сквозь сознание, крутится в голове, как смерч. Что ты натворил, Чонгук? Шум в ушах давит, отзываясь в каждом нерве, сводя его с ума. Он сошел с ума. Живший когда-то мальчик напротив, тот, что каждое утро улыбался ему через окно и однажды назвался Тэхеном, навсегда застрял в голове. Не обычным воспоминанием. Чонгук запомнил его лицо до мельчайших черт и рисовал его снова и снова, в минуты между уколами и стерильной тишиной психбольницы ногтями по стене. Грудь Чонгука вздымается неровно. Предатель, первая любовь. Тэхен, к которому он тянулся, как моль к свету.   Моль. Так он его и называл. Влюбляться в Тэхена было хорошей идеей.   Влюбляться в Тэхена было плохой идеей.   И, может быть, именно там всё и началось.   Тэхен не был его спасением — никогда. Он был медленной, неизбежной смертью, спрятанной под кожей, под улыбкой, под тем самым голосом, что шептал его имя, будто молитву.   Он роняет слёзы на пол.   Те самые слёзы с кровью.