О переменах и воспоминаниях

      — Ты не знаешь, что он со мной сделал.       — Так посвяти меня.       Она сама попросила его об этом. Глядя в глаза и даже почти не задирая голову, хотя разница в росте была едва ли приличной. Не из желания пожалеть Ксавье, а узнать, на что Тайлер может пойти.       Торп не был нытиком. Это прослеживалось сквозь всё их скудное — по её вине — общение. Она отталкивала его раз за разом. Манипулировала. Имела скрытые мотивы. Хотела использовать. И почти ни разу он не пожаловался, терпел. Лишь единожды его самообладание дало трещину — когда она проникла в его мастерскую. Посягнула на личное пространство там, где точно не следовало, и узнала то, о чём он никому не рассказывал. Но даже после этого она не видела в его глазах злости. Лишь горечь и усталость.       Ксавье опешил от этих слов. Будто не ожидал, что она захочет выслушать. Огонёк надежды слабо блеснул в зрачках, и Уэнсдей захотелось стереть его. Надежда порождает боль, когда не бывает оправдана, а она не могла давать гарантий.       — Это случилось на предыдущий день просвещения, — начал он, тоже бросая вызов взглядом. — Меня тогда попросили создать роспись на стене в честь праздника. Работать приходилось по вечерам и до полуночи, чтобы не беспокоить жителей Джерико и не мозолить им глаза.       В голове Аддамс начинал складываться пазл, но она не спешила высказываться.       — В один из вечеров, ближе к двенадцати, когда работа уже подходила к концу, меня кто-то окликнул. Оказалось, это был Тайлер в компании сына мэра Уокера и ещё пары парней. Я тогда был пониже и не то чтобы мог сопротивляться, если бы четверо парней покрепче напали. Что они и сделали. Двое, чьи имена я не знаю, прижали меня к стене и держали за локти, пока Тайлер и Лукас моими же красками уродовали мою роспись.       Челюсть Ксавье была напряжена, а губы поджаты, когда он договорил. Его руки были в карманах, однако поза не была расслабленной.       Уэнсдей не подала виду, будто этот рассказ что-то задел в глубине её чёрной души. Она отвела глаза на секунду, чтобы найти взглядом Тайлера. Он был в компании Торнхилл, и наличие на этом балу ещё одного цивила словно придавало ему уверенности. Или сама Мэрилин была ему приятна. Это не имело значения в тот момент.       Она знала, что Тайлер не ангел. Однако этот его поступок она не могла объяснить простой неидеальностью. Это было насилие. И его ничем не оправдать.       Теперь было ясно, почему она видела Торпа у той, на первый взгляд, пустой стены. Она была замазана белой краской.       Снова взгляд на Ксавье. Он был напряжён и ожидал её реакции, которую она не собиралась ему давать.       Лишь кивнула и развернулась, чтобы уйти.       — И ты ничего не скажешь?       Аддамс не оборачивалась. Застыла на месте на мгновение, но, одёрнув сама себя, продолжила идти, так что Торпу оставалось только смотреть ей вслед. Она не видела его лица, но подозревала, что он был разочарован.       Однокурсники не расступались перед ней, как это было в предыдущей школе, стоило ей появиться в поле зрения. Приходилось огибать их, лавировать. Зайдя в смежную комнату, где можно было посидеть и отдохнуть от танцев, Уэнсдей села на скамью и опёрлась о спинку. Где-то позади слышались голоса таких же, как она, сбежавших с праздника учеников. Скрестив руки на груди, она сидела, сама не понимая, что чувствует. По сердцу будто клешнями скреблись.       Вдруг стало светлее на пару секунд, а после она увидела Тайлера. Он сел рядом с ней, почти соприкасаясь своим бедром с её, и захотелось отодвинуться.       — Что-то случилось? — спросил он мягко, почти нежно. Хотел было коснуться её локтя, но передумал.       — Ксавье рассказал мне. Про прошлый год.       Повернув на него голову, она увидела, как он сглотнул, отводя глаза. Поморгал, подбирая слова, а после начал едва слышно:       — Мне правда стыдно за этот момент, — на какое-то время повисла тишина. — Я был глуп и неуверен в себе. Думал, что самоутверждение за чужой счёт поможет мне подняться в глазах сверстников, да и в своих тоже.       Он замолчал, кусая губы. Как если бы по-настоящему сожалел о содеянном.       — Тебя это не оправдывает.       Мускул на его щеке дёрнулся.       — Я знаю. Ксавье мог испортить мне жизнь по щелчку пальцев, но не сделал этого. Он повёл себя куда благороднее моего, — его пальцы путались между собой, а взгляд был направлен в пол. Не осмеливался взглянуть на неё. — Но не думай, будто мы остались безнаказанными. Отец узнал об этом на следующий же день: стена, на которой была роспись, находилась прямо возле здания локальной тюрьмы города, а там, ясное дело, висят камеры. Он отправил меня на армейские учения в качестве наказания, и после этого я изменился. Не водился больше в компании Лукаса.       Уэнсдей молчала, не до конца понимая, что чувствовать. С одной стороны, Тайлер раскаивается. Это видно. Но с другой — ровно точно так же однажды поступили и с ней. Она не могла простить ему этого.       Не могла.       — Оставь меня, — просто сказала она, отворачивая от него голову.       — Я… — Тайлер вдохнул, словно хотел что-то добавить, но передумал. Медленно выдохнул, а затем поднялся и почти бесшумно ушёл. Уэнсдей практически чувствовала на себе его взгляд, когда он выходил.       Он сожалеет.       Он сожалеет?       А сожалеют ли те мальчики, которые на её глазах давили её скорпиона? Может быть, спустя года они одумались? Поняли, как были чудовищно несправедливы и жестоки, когда удерживали маленькую девочку силой, заставляя смотреть на муки её любимого питомца, а после заливаться слезами на его могиле?       Возможно, они и жалели. Однако Нерона это не вернуло. И маленькая девочка не вернула себе способность и право плакать.       Был ли, в таком случае, какой-то толк от их раскаяния? Вряд ли.       Уэнсдей много думала об эмпатии. О её у себя отсутствии. Вопрошала себя: «Я сама от неё избавилась или её изначально не было?». Варианты могли быть самыми разными, но одно было ясно точно — она не сопереживала людям, не перекладывала их чувства на себя, не сравнивала ситуации со своими, не проводила пресловутых параллелей.       Но что-то переклинило.       Одна шестерёнка заржавела настолько, что остановила весь механизм, так слажено работавший на протяжении почти всей её жизни.       Все эти детали скрипели внутри, отчаянно пытаясь продолжить работу, но не получалось. Словно кто-то сунул палку в самый центр, из-за чего вся система полетела к чертям. Ей бы пойти навалять тому, кто осмелился лезть, но Аддамс лишь смотрела на то, как винтики и болтики вылетают из своих мест, а конструкция потихоньку рушится.       — И что он сказал?       Внезапный голос вывел её из транса, и Уэнсдей почти вздрогнула. Только зрачки дёрнулись, фокусируя её внимание на стоящем впереди диванчике, а не на машине безэмоциональности, что разваливалась внутри.       Она подняла взгляд, чуть повернув голову, и увидела рядом с собой Ксавье. Он не смотрел на неё, как если бы боялся по лицу прочитать всё. Художник. Они слишком много замечают, даже блика в глазах хватило бы. Хотя он и боялся, напротив, ничего в её глазах не увидеть.       — Сказал, что сожалеет.       Послышался приглушённый смешок.       — И ты веришь ему?       Он всё ещё не смотрел.       — Верю.       Торп закусил щёку изнутри, пытаясь не выдать разочарования. Поднял глаза к потолку и вздохнул так, будто мысленно прощался с чем-то.       — Но сожаления всегда было недостаточно.       Наконец, Ксавье поворачивается к ней. В его глазах удивление и осторожность. Он не хочет верить ей, не хочет разочароваться, если позволит себе это. Лучше вообще не доверять ей, чтобы не остаться в дураках в конечном итоге.       Он садится рядом, но всё ещё держит дистанцию, так что между ними остаётся ещё около полуметра.       — Что значит «всегда было»? — спрашивает он тихо, будто шепчет. Боится разрушить момент, как стеклянную вазу, которую потом не склеить заново.       Её взгляд пронзительный, приковывающий к месту и почти кричащий «Лучше тебе не задавать лишних вопросов». Но Ксавье никогда не слушал её предостережений и пока не жалел об этом.       — Возможно, я расскажу позже, — говорит Уэнсдей, разглядывая гамму эмоций в его глазах.       Она не обещает, но даёт надежду, чего никогда не делает просто так. Вероятно, она действительно расскажет. Не сейчас — так позже. Когда найдёт монстра, когда докажет Ксавье, что он был неправ, думая, что она видит то, чего нет. В глубине души Аддамс знала, что он тоже верит. Что он того же мнения. Пусть и не хочет признавать, не хочет уподобляться отцу.       — Хорошо, — отвечает он, вверяя ей власть над временем. Пусть ждёт, сколько потребуется.       Главным было, что она дала его боли шанс на существование. Не обесценила.       Остальное можно было доработать позже.