Место, ставшее домом

Они разошлись в разные стороны: Лера — к метро, Гоша — к автобусной остановке. Он еще несколько раз оборачивался, пока она не скрылась за углом, и поймал себя на том, что улыбается как дурак. В руках — подарки для сестры, в груди — тепло от ее объятий, в голове — ее голос: «Расскажи потом». Дома Гоша появился через полчаса. В прихожей было тихо, только из кухни доносились приглушенные голоса — мать, кажется, с кем-то говорила по телефону. Он быстро скинул кроссовки, повесил куртку и, прижимая пакеты к груди, направился к комнате Сони. Постучался. Тишина. Он приоткрыл дверь — комната была пуста. На кровати валялся телефон сестры, значит, она где-то в квартире. Гоша прошел к себе, положил пакеты на раскладушку и прислушался. Из ванной доносился шум воды. Придется ждать. Чтобы не терять время, он достал ноутбук, открыл решебник и принялся списывать домашку по алгебре. Механически переписывая примеры, он краем уха следил за звуками в коридоре. Минут через двадцать вода перестала шуметь, хлопнула дверь ванной, и в коридоре послышались шаги. — Сонь! — крикнул Гоша, высовываясь из комнаты. — Зайди на секунду. Сестра появилась на пороге — в пижаме, с мокрыми после душа волосами, замотанными в полотенце. Вид у нее был уставший, но любопытный. — Чего? — спросила она, глядя на него с подозрением. — Заходи давай, — Гоша махнул рукой, пропуская ее в комнату. Соня вошла, остановилась посредине и уставилась на него. Гоша взял с раскладушки пакет с постерами и протянул ей. — Это тебе, — сказал он как можно небрежнее. — В качестве компенсации за порванное. Соня удивленно моргнула, взяла пакет и заглянула внутрь. Ее глаза округлились. — Гош... — выдохнула она, доставая первый постер. — Это... это Феликс! Где ты взял?! — Она развернула следующий. — И Тэен... Господи, тут несколько штук! Ты что, в магазин ходил? — Да, — Гоша пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушно, но внутри распирало от гордости за ее реакцию. — Нашел один гик-магазин. Думал, может, пригодятся. Соня прижимала постеры к груди и смотрела на него с таким выражением, которого Гоша у нее никогда не видел — смесь благодарности, удивления и чего-то очень теплого. — Спасибо, — сказала она тихо, но очень искренне. — Правда, спасибо. Я не думала, что ты... — Погоди, — Он протянул ей второй пакет — яркий, с кружкой и значками. — Это еще не все. Соня заглянула внутрь, и ее лицо вытянулось еще сильнее. Она достала кружку с Феликсом, потом значки — один, второй, третий. — Гош, ты совсем больной? — восторженно выдохнула она. — Ты что, все карманные потратил? — Не все, — усмехнулся он. — И вообще, это не я. — В смысле? Гоша замялся, но решил, что врать не будет. Лера заслужила, чтобы о ней знали. — Это от Леры, — сказал он. — Моей... ну, хорошей подруги. Она работает в компьютерном клубе, куда я хожу. Я ей рассказал про твои плакаты, и она помогла найти магазин, а потом сама купила кружку и значки. Сказала, что хочет сделать тебе приятно. Соня смотрела на него во все глаза. — Подожди, — медленно проговорила она. — То есть твоя подруга, которая в компьютерном клубе работает, пошла с тобой в магазин, нашла там кей-поп мерч, сама выбрала мне подарок и купила его за свои деньги? — Ну... да, — кивнул Гоша, чувствуя, как щеки начинают гореть. — И при этом она даже не знает меня? А она тоже кей-поп слушает? — Нет, — ответил он, вспомнив наполнение плейлиста Леры. — Она больше про рок и всякое такое. Но Лера прониклась, говорит, что у твоих айдолов красивые голоса и вообще... Соня продолжала смотреть на него, и в ее глазах постепенно загоралось понимание. — Обалдеть! Гош, — добавила она медленно. — А вы с ней... встречаетесь? Он вздохнул. Не то чтобы вопрос был неожиданным, но отвечать на него было... сложно. — Нет, — ответил он честно. — Пока нет. — Пока? — уцепилась Соня. — А что значит «пока»? Гоша отвел взгляд, уставившись в стену. Мысли заметались. Рассказывать сестре про их отношения? Про то, что они целовались, про разговор на крыльце, про «давай подумаем»? Слишком личное. Но врать тоже не хотелось. — Ну, мы типа... нравимся друг другу, — выдавил он. — Но пока что все... сложно. Соня помолчала, переваривая информацию. Потом подошла к нему и села рядом на раскладушку. — Слушай, — сказала она тихо. — Если что, я могу помочь. Гоша удивленно посмотрел на сестру. Соня, вечно язвительная, замкнутая в своем мире, предлагает ему помощь в отношениях? Это было неожиданно и... трогательно. — Спасибо, — сказал он. — Но пока не надо. Мы сами разберемся. — Ну, как знаешь, — Соня пожала плечами, но в глазах ее светилось что-то теплое. — Передай своей подруге большое спасибо. Я от нее в восторге. — Да, я тоже, — согласился Гоша. Они посидели еще немного молча, потом Соня встала, обняла его — быстро, но крепко — и ушла к себе, унося пакеты с сокровищами. А Гоша остался сидеть на раскладушке, думая о том, что сегодняшний день, начавшийся с проблем и напряжения, закончился неожиданно хорошо. И в этом была заслуга не только его, но и Леры. И Сони. И даже, как ни странно, того самого Виталика, который, сам того не желая, запустил эту цепочку событий. Гоша усмехнулся своим мыслям. Жизнь — странная штука. Иногда, чтобы получить что-то хорошее, нужно сначала пережить что-то плохое. Цель оправдывает средства. Уже после душа, лежа на своей раскладушке, Гоша достал телефон. Соня за стеной, судя по звукам, вешала новые постеры и что-то напевала. Он улыбнулся и открыл чат с Лерой. Гоша: Докладываю Соня в полном восторге, уже вешает постеры Сказала, что ты - чудо И теперь она думает, что мы встречаемся На последнем сообщении Гоша замялся, но отправил. В конце концов, это же шутка. Через несколько минут пришел ответ: Лера: ахахах, рада, что понравилось пусть вешает на здоровье а насчет "встречаемся" — ну, она недалека от истины получается?)) Гоша улыбнулся и уже хотел написать что-то в ответ, но Лера вдруг вышла из сети. Секунды тянулись, минута, две. Он смотрел на экран, но новых сообщений не было. Сердце почему-то забилось быстрее. Он смотрел на экран телефона, перечитывая её сообщение. «недалека от истины». Что это значило? Она вышла из сети, оставив его наедине с этими словами. В груди разливалось то самое тепло, которое он уже начал узнавать — щемящее, сладкое, пугающее. Он отложил телефон на раскладушку и вышел в коридор. В горле пересохло — то ли от волнения, то ли от духоты. На кухне никого не было. Мать, наверное, укладывала Виталика. Отец, кажется, был в гостиной перед телевизором. Гоша налил себе стакан воды, выпил залпом, потом ещё один. Постоял у окна, глядя на темнеющее небо. Мысли путались. Лера, ее слова. Он вернулся в комнату — и замер на пороге. На его раскладушке, забравшись с ногами, сидел Виталик. Лысая голова блестела в свете настольной лампы. В руках он держал Гошин телефон . Экран горел — палец мальчика медленно скроллил вверх, беспорядочно открывая то чаты, то какие-то приложения. Губы шевелились, будто он читал про себя. — Отдай, — сказал Гоша. Голос прозвучал ровно, даже спокойно. Внутри уже закипало, но он старался держать себя в руках. — Виталик, отдай телефон. Мальчик поднял на него взгляд. В этих глазах не было ни страха, ни вины, ни даже понимания, что он взял чужое. Только холодное, отстраненное любопытство — как у ребенка, который медленно и нарочно разбирает чужую игрушку, наслаждаясь тем, что ее владелец злится. — Дай сюда, — Гоша решительно сделал шаг вперед и протянул руку. Виталик сжал телефон крепче. Прижал к груди. Его пальцы — тонкие, с крупными суставами — побелели. — Нет, — сказал он. Голос был тихим, почти без интонации. Гоша сделал еще шаг. Протянул руку — не резко, не угрожающе, просто попытался взять телефон. Его пальцы коснулись корпуса. Он потянул на себя. И все рухнуло. Виталик вскочил. Того крика, который он издал, Гоша не ожидал. Это был не детский плач и не истерика — это был дикий, надрывный вопль, от которого заложило уши. Телефон выпал из его рук и со стуком упал на пол. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! СУКА! УБЬЮ! Он вцепился в телефон мертвой хваткой, а свободной рукой начал колотить Гошу куда попало: в грудь, в плечо, в лицо. Удары были хаотичными, но от этого не менее болезненными. Он орал матом — такие слова, которые Гоша и сам не всегда употреблял, а Виталик выплевывал их с пугающей легкостью. Гоша попытался оттолкнуть его, но Виталик вцепился в его футболку и потянул на себя. Они оба рухнули на пол. Виталик бил его, не глядя, не разбирая, куда попадает. Его кулаки были маленькими, но костлявыми, и каждый удар отдавался тупой болью. — Эй, успокойся! — с замершим сердцем, Гоша пытался перехватить его за запястья. — Угомонись, придурок! Но Виталик не слышал. Он был в своем мире, где его били, обижали, бросали, и теперь он просто отыгрывался на первом, кто попался под руку. В коридоре послышались шаги и голоса. Первой в комнату ворвалась мать, за ней — отец. Соня, испуганная, в пижаме, замерла в дверном проеме, прижимая руки к лицу. — Прекратите немедленно! — голос матери звенел на грани истерики. Отец шагнул вперед, пытаясь разнять дерущихся. Он схватил сына за плечи и грубо толкнул куда-то в сторону. Гоша не удержал равновесие — ноги скользнули на гладком полу, и он рухнул на спину, ударившись затылком об угол стены. Боль вспыхнула ярко, ослепительно, на секунду затмив все вокруг. Перед глазами поплыли круги. Он лежал на полу, глядя на пол, и не мог пошевелиться. В ушах звенело, и сквозь этот звон он слышал голоса. — Виталик, родной, успокойся, — мать уже была рядом с мальчиком. Она обнимала его, прижимала к себе, гладила по лысой голове. — Тише, тише, все хорошо, никто тебя не тронет. Виталик все еще брыкался, пытался вырваться, выкрикивал бессвязные проклятия, но его хватка ослабла. — Уведи его! — Рявкнул отец. Мать подхватила мальчика под мышки и почти выволокла из комнаты. Виталик сопротивлялся, продолжал дергаться, цепляясь ногами за пол. Отец стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Он смотрел на Гошу, который все еще лежал на полу, прижимая руку к затылку. — Ты... — голос отца сорвался. Он никогда не был крикливым, но сейчас в его тоне прорезалось что-то новое, пугающее. — Ты что творишь, а?! Парень поднял голову. Отец стоял над ним, красный, с выпученными глазами, и впервые в жизни Гоша увидел в его взгляде не усталость — а злость. Настоящую, тяжелую, почти ненавистную. — Что я творю? — Гоша попытался встать, но отец шагнул ближе, нависая. — Ты старше! Ты должен быть умнее! А ты с ним в драку лезешь! У него голова больная, ты что, не понимаешь?! — Он полез первый! Он мой телефон взял, не отдавал, а потом начал... — Заткнись! Все вы, сука, заткнитесь! — рявкнул отец так громко, что Соня вздрогнула в дверях, а Игорь замер с открытым ртом. — А ты... Гоша смотрел на отца и не узнавал его. Этот злой, потерявший контроль человек был совсем не тем папой, который когда-то учил его кататься на велосипеде и помогал с физикой. В его глазах плескалось что-то темное, бессильное. Он злился не на Виталика — на Гошу. Потому что на Виталика злиться было нельзя, Виталик — особенный. А Гоша — просто неудобный, лишний. — А что я? — перебил Гоша. Голос дрожал, но он не мог остановиться. — Что я, пап? Тоже ребенок? Или уже нет? Потому что если я еще ребенок, то почему меня вышвырнули из моей же комнаты? Почему я сплю на гребаной раскладушке, пока этот придурок занял мое место? Почему мать даже не посмотрела в мою сторону, когда он в меня тарелкой кинул? — Замолчи! — отец шагнул к нему, сжимая кулаки. Его лицо покраснело, на шее вздулись вены. — Еще одно слово... — Что? — Гоша не отступил. Внутри все кипело, боль в затылке пульсировала в такт сердцу. — Ударишь меня? Как он? Тоже будешь бить? Давай! — Идите спать, — отец махнул рукой в сторону кроватей, даже не глядя на Гошу. — Все идите спать. Соня, Игорь, быстро в постели! Соня хотела что-то сказать, но осеклась под его взглядом и юркнула в свою комнату. Игорь, с выражением полного ужаса, залез под одеяло и натянул его до самых глаз. — А с тобой, — отец повернулся к Гоше, и в его голосе зазвенела сталь, — я разберусь завтра. Он сказал это так, будто вынес приговор. Не «поговорим», не «обсудим» — «разберусь». Гоша стоял, прижимая руку к затылку, и молчал. В голове гудело. В груди саднило. Отец вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что стены дрогнули. Гоша остался один. С улицы доносился шум редких машин. А из его бывшей комнаты — приглушенный голос матери, которая все еще успокаивала Виталика. Он постоял еще несколько секунд. Потом медленно, превозмогая боль в затылке и в боку, наклонился, поднял телефон с треснутым экраном. Решение пришло само собой. Он открыл шкаф и начал сгребать туда вещи. Движения были быстрыми, резкими, почти агрессивными. Он не разбирал, что брал — хватал первое, что попадалось под руку: джинсы, две футболки, толстовку, зарядку, пауэрбанк. Все летело в рюкзак как попало, он даже не сворачивал — просто комкал и запихивал. — Гош, — раздался за спиной тихий, испуганный голос. — Ты куда? Гоша замер на секунду. Игорек стоял в дверном проеме, нервно перебирая край футболки. — Подальше отсюда. — А... а когда ты вернешься? Он не знал, что ответить. Он вообще ничего не знал. Но четко понимал одно: оставаться здесь он больше не может. Выйдя в коридор, он услышал из комнаты Виталика голос матери — она продолжала его успокаивать: тихо, монотонно, убаюкивающе. Гоша прошел мимо, не останавливаясь. Не стал заглядывать или предупреждать. Надел кроссовки, даже не завязав шнурки, открыл входную дверь и шагнул в подъезд. Дверь оглушительно захлопнулась за спиной. Лестничная клетка встретила его холодом, запахом сырости и кошек. В затылке все еще пульсировала боль. Он сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и вылетел на улицу. Ночь была холодной, мартовской. Небо затянуло легкими тучами, лужи на асфальте поблескивали под редкими фонарями. Гоша шел быстро, не разбирая дороги, просто вперед, подальше от этого дома, от этой квартиры, где его место занял чужой, озлобленный ребенок, а родители смотрели на него самого как на помеху. В горле встал комок. Горячий, колючий, готовый вырваться наружу слезами. Гоша сцепил зубы и заставил себя дышать глубже. Он не будет плакать. Не сейчас и уж точно не из-за них. Он дошел до перекрестка и остановился. Ветер трепал волосы, забирался под куртку. Куда идти? К Максу? Но он не хотел объяснять, что случилось, не хотел видеть жалость в глазах друга. К бабушке? Она жила в другом конце города, и до нее было ехать больше часа. И тут он вспомнил. «Если надо, чтобы просто кто-то выслушал — я всегда рядом. В любое время. Можешь писать, звонить, приезжать. Не стесняйся.» Лера. Ее слова, сказанные сегодня днем на качелях. Он решительно свернул в сторону ее дома и зашагал быстрее. Ноги сами несли его по знакомому маршруту — мимо круглосуточных ларьков, спящих витрин, мимо дворов, где в окнах горел лишь редкий, сонный свет. Он достал телефон (все-таки надо было бы предупредить о таком позднем визите). Экран треснул, но работал. Нашел контакт Леры, нажал вызов. Длинные гудки. Раз. Два. Три. Четыре. «Абонент не отвечает». Гоша сбросил и набрал снова. Тишина. Потом снова гудки. Пять. Шесть. — Давай же, — умоляюще прошептал он в трубку. — Возьми трубку. Сброс. Он шел и набирал снова и снова. С каждым новым звонком внутри нарастала глухая, липкая тревога. Что, если она спит? Что, если не слышит? Что, если передумала? Что, если эти слова были просто вежливыми, а он сейчас вломится к ней посреди ночи, как последний идиот? Он остановился у знакомого подъезда, тяжело дыша. Телефон в руке, казалось, нагрелся от напряжения. Он набрал еще раз. Гудки. Один. Два. Тишина. — Блять, — выдохнул Гоша и убрал телефон в карман. Он подошел к домофону. Кнопки были немного стертыми, но он мог бы набрать номер квартиры хоть с закрытыми глазами, да даже во сне. В динамике раздался долгий, тягучий гудок. Никто не отвечал. Он нажал еще раз. Тишина. Гоша прислонился лбом к холодной металлической двери и закрыл глаза. Глупо. Все это глупо. Она не обязана была быть дома. Не обязана была открывать. Она сказала «в любое время», но не уточнила, что это касается ночных визитов без предупреждения. Он уже собирался развернуться и уйти, куда глаза глядят, как вдруг из-за двери подъезда послышались шаги. Дверь со характерным писком открылась, и на крыльцо вышел парень с хаски на поводке. Собака нетерпеливо натягивала поводок, стремясь поскорее выйти на улицу. — Извините, — парень посторонился, пропуская Гошу, и шагнул на улицу. Гоша не раздумывал. Он скользнул внутрь, пока дверь не захлопнулась, и оказался в полутемном подъезде. Воздух здесь был спертым, пахло старой краской и кошачьим кормом. Тусклая лампочка под потолком мигала, отбрасывая дрожащие тени на стены. Гоша прислонился спиной к холодной стене и попытался отдышаться. Он внутри. Он прошел. Но это ничего не значило, пока он не узнает, дома ли она. Парень поднял голову и посмотрел вверх, на лестничные пролеты, уходящие в темноту. Лифт стоял на первом. Но он не торопился нажимать кнопку. Вместо этого он замер и прислушался. Сверху не доносилось ни звука, и в этой тишине пульс ритмично и пугающе громко давил на виски. Пожалуйста, пусть она будет дома. Пусть откроет. Пусть не прогонит. Он не знал, кому адресована эта молитва. Богу, в которого он не верил, или Вселенной, которой было плевать. Просто пустоте. Но он стоял в подъезде, с разбитой губой, с рюкзаком за плечами, с выжженным изнутри чувством, что назад дороги нет, и почти молился. Он выдохнул, нажал на кнопку вызова лифта и шагнул внутрь открывшихся дверей.