Пепел между нами

Дождь лил над тосканскими холмами, будто небо оплакивало грехи, которые совершались за мраморными стенами виллы Морелли. Серые тучи нависли над старинным особняком, в окнах которого дрожали отблески огня, и казалось, что даже ветер боялся вторгнуться в это место, где власть и страх жили под одной крышей. Пять лет назад Элиза Морелли переступила порог этого дома как невеста. Тогда она ещё верила, что любовь способна растопить лёд. Свадьба с Мейсоном — холодным, неприступным главой семьи Морелли — казалась началом новой жизни. Но со временем стало ясно: она стала частью мира, где чувства считались слабостью, а жалость — преступлением. Мейсон был человеком железной воли. Его уважали, его боялись, его ненавидели. В его глазах никогда не отражалось ни капли тепла — только ледяная сосредоточенность. С момента свадьбы он относился к ней как к обязанности, к женщине, чьё место — рядом, но не слишком близко. Только однажды лёд дал трещину — когда Элиза впервые забеременела. Он стал мягче, внимательнее. В его взгляде появилась надежда — ведь он ждал наследника. Он целовал её живот, говорил, как научит сына владеть оружием, как будет воспитывать сильным, чтобы тот никогда не знал страха. Но когда родилась девочка, он не пришёл даже в родильную палату. Потом появилась вторая дочь — и снова холод. А спустя два года родился мальчик, и всё изменилось. Он стал другим: внимательным, нежным, впервые позволил себе улыбаться. Семья казалась почти настоящей. Элиза поверила, что, может быть, внутри этого человека ещё осталась душа. Теперь она снова была беременна — на седьмом месяце, носила под сердцем близнецов. Двух мальчиков. Она видела, как Мейсон смотрит на неё, когда думает, что она не замечает. В этих редких взглядах была гордость, смешанная с тревогой. Именно поэтому она не ожидала, что такой пустяк, как поход в город, приведёт к катастрофе. — Мне нужно съездить в Флоренцию, — тихо сказала Элиза, застёгивая пальто. — Всего на пару часов. Я хочу купить что-то для малышей. Мейсон сидел за огромным столом в своём кабинете. На столе лежали досье, отчёты, пистолет — всё, что составляло его повседневную реальность. Он не поднял взгляда. — Нет, — произнёс он спокойно. — Сейчас небезопасно. Если тебе что-то нужно, мои люди привезут. — Но я хочу выбрать сама, — мягко возразила она, делая шаг ближе. — Я просто устала сидеть здесь, как в клетке… Он поднял взгляд. Лёд в его серых глазах был таким же холодным, как и в день их свадьбы. — Элиза, — произнёс он тихо, но в этом спокойствии слышалось предупреждение. — Не заставляй меня повторять. Она опустила голову, не ответила. Но сердце ныло от этой вечной тишины. Когда он уехал на встречу, Элиза всё же решилась. С ней был водитель и охрана — казалось, всё под контролем. Дорога была короткой. Мелкий дождь превращал асфальт в зеркало, и, когда машина резко свернула, колёса сорвались в занос. Вспышка, крик, удар — и тьма. Когда она очнулась, в нос ударил запах антисептика, а потолок больницы плыл перед глазами. Врач что-то говорил, но слова звучали, как через толщу воды. — Один из близнецов не выжил… Мир стал немым. Всё вокруг исчезло — остался только гул крови в ушах. Дверь палаты распахнулась с грохотом. Вошёл Мейсон. Он был бледен, глаза — как две бездны. Элиза подняла взгляд, сердце дрогнуло. Она надеялась, что он подойдёт, обнимет, скажет, что всё будет хорошо. Но вместо этого он подошёл к ней и ударил. По щеке, с такой силой, что воздух в груди застрял. — Ты тупая идиотка, — прорычал он, хватая её за плечи. — Я говорил тебе не выходить! Посмотри, к чему привело твоё упрямство! Один из наших детей умер! Она не ответила. Слёзы не текли. Только безмолвная боль. — Я бы предпочёл, чтобы ты умерла вместо него, — добавил он холодно. Элиза отвела взгляд. Воздуха не хватало, мир начал кружиться. Через мгновение она задыхалась, хватаясь за грудь, и рухнула на подушки. — Элиза! — в голосе Мейсона мелькнула паника. — Врача! Сейчас же! Коридор больницы стал его клеткой. Он ходил взад-вперёд, пальцы дрожали, вены на руках вздулись. Он, привыкший решать всё деньгами, угрозами, властью — не мог сделать ничего. Когда врач попыталась удержать его, он толкнул дверь в операционную. — Мне нужны новости, — голос сорвался. — Если что-то случится с ребёнком… Он не договорил. Прошёл час. Когда дверь открылась, он сорвался с места. — Доктор?! — Господин Морелли, — произнесла врач, устало снимая маску. — Второй ребёнок жив. Он слаб, но его дыхание стабилизировалось. Мейсон прикрыл глаза, выпуская долгий, рваный выдох. Облегчение пришло на миг — и тут же сменилось страхом. — А моя жена? Врач помедлила. — Она потеряла много крови. Мы сделали всё возможное. Сейчас она в коме. Следующие двадцать четыре часа решат всё. Советую вам… быть рядом, если она очнётся. Его взгляд потускнел. Мир, в котором он был всемогущим, рухнул. Палата была наполнена звуками аппаратов. Элиза лежала бледная, словно статуя. Мейсон сел рядом. Его пальцы коснулись её руки — холодной, лёгкой, как бумага. — Элиза… — прошептал он. — Пожалуйста, не уходи. Он впервые за много лет почувствовал, как сердце сжимается от боли, не от ярости. — Мне жаль, — слова застревали в горле. — Прости. Я… я не знал, что бояться можно вот так. Он наклонился ближе, поцеловал её руку. Впервые в его жизни слёзы упали на кожу другого человека. За окном всё ещё лил дождь, смывая кровь, боль и гордость. А где-то внутри него треснул лёд — и, возможно, впервые за всё время, Мейсон Морелли понял, что значит терять.