Одна частота на двоих

      Когда я прыгала туда, вниз, спиной к земле с полуразрушенной, насквозь продуваемой вышки, я не думала о том, сумеет ли меня поймать Дмитрий. Казалось, это не имело значения — он, вне зависимости от проносящихся внутри мыслей из вспышек ответственности перед людьми, от чужих выкриков, пытающихся вразумить, вернуть, упрямо бы подставился вместо асфальта, как когда-то, без раздумий, заменил воздух подо льдом глубокого, глухого замёрзшего озера. А мои заледеневшие пальцы, безразличные к моим стремлениям и всем душераздирающе важным незавершённым делам, сами бы собой разжались под весом собственного тела, ослабшие от простого холода, оказавшегося опасней отродий.       И лишь тогда я впервые физически прочувствовала на себе, насколько он твёрд. Несгибаем. Удар оглушил так, что несколько долгих секунд после я боялась открыть глаза и обнаружить, как ощущения, медленно возвращаясь следом за пульсом в самом горле, сливаются в одно единое, сдавленное, далёкое и немое. Боялась, что если попробую вдохнуть — не смогу. Подавлюсь кровью и в этот раз всё-таки захлебнусь, с той же знакомой острой болью в лёгких, в грудной клетке. Глупо. Так просто. С внезапно ожившим именно сейчас ощущением реальности. С агонией отчаяния. Не так. А потом тело внезапно ощутило состояние падения снова, коротко, уже после, словно вырывая меня из недр. Дмитрий выпрямился после того, как амортизировал моё падение, и одним сильным рывком подкинул меня выше, надёжней прижав к груди. Грубо, почти зло, дав моему прозябшему телу, всё ещё пребывающему в шоке и под адреналином, ощутить сухое горячее трение нашей одежды. Вопреки всему, закономерному протесту позвоночника или смерти, идущей за мной по пятам, но не достигающей, словно играючи.       Неприятный, редкий мокрый снег вместе с промозглым слепым дождём падал мне на глаза, пока я смотрю в однотонное белое небо, чувствуя, как Дмитрий несёт меня на руках. Тёплый, такой невозможно тёплый... И твёрдый как камень. Лодыжки горят, обделённые теплом, босые, с неприятными мелкими царапинами, давшие о себе вспомнить только сейчас...       — ...по всему периметру. Донован постаралась, — Дмитрий горько усмехается, подчёркивая движением шрам над саркастично растянутой губой. Смотрит пару секунд молча, без обиды отмечая, что я его даже не слушаю. И добавляет, неуловимо мягче, тише, словно внезапно постеснявшись глубокую тишину: — Уже с открытыми глазами спишь?       Как ладонью хлыстнуть по голой спине. Я ловко перевожу на него взгляд обратно, отводя от трещины на двухслойном окне, скрывающем сумеречный, сейчас пугающе пустой Оксфорд, и дымка свежего воспоминания перед глазами рассеивается. Как туманный сон. Наверное, мой взгляд был таким неживым и стеклянным, и поэтому Дмитрий слегка поддаётся назад, ловко заканчивая движение тем, что плавно опирается спиной о стену. В моей комнате. На моей кровати.       «Как же работают твои приоритеты, генерал?..» — проносится в голове, пока я едва уловимо щурюсь. Настолько привычный жест, что я его не замечаю. Такая слепая самоотверженность от человека, будучего тут для солдат самым непоколебимым стержнем, с силой воли, позволяющей пустить себе пулю в висок без колебаний на случай, если прижмёт заражение, озадачивала. Я перевожу взгляд на его плечо, которое он напряжённо, но так невзначай, что другой бы и не заметил, ведёт в сторону, пытаясь облегчить позу. Поясница? Выше?       Злая мысль отравляет разум — «Как им и дальше слепо идти туда, куда ты укажешь, если ты уже во второй раз в их глазах ставишь на кон всё из-за юбки?». А вдогонку так и не произнесённое в собственной голове, но и без того до боли ясное — всё, что тебе тяжело понять в людях, так или иначе стремится под ярлык чего-то недалёкого, нелепого и лицемерного. Та слабость, что ты видишь в других, становится раздражителем для твоей собственной, вгрызшейся в глотку покрепче. А там уже и не важно становится кто прав и кто не на своём месте. Чужая любовь, такая живая и без условностей, пугает так сильно, что о ней просто хочется не знать. Не слышать, не ощущать, не быть пойманной, босой и холодной, им. Кем угодно — не им. Она ставится в противовес твоей чёрствости и твоему ничему внутри, которые ты оправдывал здравым смыслом, а там уже и приходит мысль — какой смысл в этом бесцельном существовании с бесконечной дисциплиной без единой бреши, если это не приносит... ничего? Может, то немое место вне времени с мокрыми корнями-воспоминаниями не так уж и отличалось от моей нынешней реальности?       — Лэйн? — лицо Дмитрия напряжено от сдержанной сосредоточенности, но всё ещё в рамках умиротворённой обстановки, которую он пытается создать. Для меня. Он касается моей незащищённой ступни просто в лёгком жесте, обращающем на себя внимание, но удивлённо переводит туда взгляд, углубляя складку меж бровей. Мои ноги всё ещё были ледяными. А его пальцы, так бережно сомкнувшиеся на моих пальцах, были сухими и шоково горячими.       Так и прорвало. Неожиданно, словно вошедшей в грудь пулей разорвало сердце. Я смотрю на него как затравленный зверь, большой и колючий, некогда страшный и с когда-то навешанным людьми ярлыком бесстрастной твари, который не может поверить в то, что его касаются так даже тогда, когда разглядели. Потому что хотели разглядеть, потому что не пытались после скрыть разочарования, должного по закономерности быть, но... почему-то не пришедшего. И сама не замечаю, как ракурс меняется, и теперь я становлюсь крошечной и беззащитной. Тут, с ним, в углу кровати, под зелёным светом ХИС'а со стороны тумбы и неспокойной свечи дальше, под колючим пледом, тяжело лежащем на теле.       — Мёрзнешь? — спрашивает он шёпотом, так просто, но совсем не по-генеральски, заглядывая на меня так, как я не могла и представить, чтобы этот жёсткий солдат смотрел на меня там, в обледенелом Роткове на отшибе мира. Когда я была опасностью, когда долго была риском предательства. Предательство... Он спрашивает, не подозревая, что за мысли роятся в моей голове. И шёпот его, даже с этим, казалось бы, ставшим простым для нашей реальности бытейским вопросом, кажется мне сейчас таким интимным, что разгоняет кровь по венам так отчаянно сильней, чем в любой другой мой вечер с единственным бывшим парнем, даже когда я ещё была окрылена своей слепой влюбленностью.       Я киваю, не в силах протолкнуть ком в горле. Воздух входит и выходит из лёгких тяжело, гоняя странное, холодное щекочущее ощущение под рёбрами. Хочется завыть. Хочется зажмуриться, чтобы глаза перестало щипать. Но я лишь безучастно, притихшая, смотрю в лицо Дмитрию.       — Согреть?       Пауза. Кивок. Более робкий, более несдержанный.       Дмитрий отвечает обволакивающим взглядом, таящим в себе, на самом дне, какую-то глубинную опасность, но такую волнующую и приятную, что ей очень хочется отдаться с головой. Даже если она, едва вспыхнув, тут же гаснет, заменяя собой не прикрытую нежность. Даже если мне это лишь причудилось. Он продолжает пальцами, ведя их дальше, выше. Горячие, с такой загрубевшей надтреснутой корочкой на подушечках, что едва ли ни царапает нежную, тонкую кожу лодыжки, посылая электрические нити выше по моей ноге, до самой середины голени. И снова вниз, теперь уверенней ложась плоскостью ладони прямо на ступню снизу, плотно, вырывая этот самый ком из горла вместе с судорожным выдохом. Тихим, но и в то же время таким громким в тишине комнаты, в тишине большом, отчего-то в это время совсем опустевшем корпусе базы. Словно отрезало от мира, поместило в вакуум, поставив на паузу всё, что за пределами этих четырёх стен. И даже они, сами стены, стали тесней, укутали крепче, сомкнувшись вокруг.       Размер его руки поражал, и это ещё одна деталь, которой раньше я не придавала значения. Она вжималась в самое уязвимое, холодное, почти что строго. Пальцы выступали за границы ступни, огибали, подстраивались под форму, в этот момент на контрасте ощущаясь ещё крупнее. Большой гладит кончики моих, щекоча, проникая под кожу и вгоняя тепло в сами кости. Разжижая мою кровь своей температурой, чем вынуждая промёрзшие пальцы покалывать, а меня прикрывать глаза и ощущать, как локти начинают прогибаться под собственным весом. Он касается моего несуразного, длинного среднего пальца, негармонично выпирающего, а когда я поднимаю взгляд, чтобы взглянуть на его лицо, то обнаруживаю, что он всё это время смотрел на меня. Не за движением руки, не разглядывая мою стопу с царапинами, всё ещё немного пыльную меж пальцев после улицы, с лопнувшей мозолью над пяткой. На меня. Искренне не видя никаких недостатков. Такой до дури, до мучительной дрожи изнутри красивый, именно в этих своих слишком живых чертах. Грубость пальцев против их же нежности там, со внутренней стороны у основной, едва проступающая влага на тёплых ладонях, и настырная щетина, пробивающаяся практически сразу после бритья. Вечная испарина на шее, рубцы шрамов, многие — ещё розовые, и глубокая, говорящая морщина у бровей. А ведь эта хмурость, на самом деле, была совсем не про него.       Мой взгляд темнеет, расфокусируется, становясь притупленным, без дна. Я прикрываю глаза снова, словно просто очень долго моргая, вздыхая свободней, когда он уверенно переходит ладонями на мои икры, сразу покрывая больше площади, широко смыкая пальцы вокруг блаженно расслабившихся мышц. Просто держит некоторое время, совершая едва уловимые, медленные круговые движения сзади, а затем я чувствую, как моё сердце отделяется от тела, а икры сами собой каменеют, когда Дмитрий неожиданно подтягивает меня к себе по простыни одним плавным рывком за ноги, распределяя нагрузку на плечевые и бицепс, и встречая жаром своего тела, вытеснившим прохладный комнатный воздух между нами. Я распахиваю глаза, упираясь в него, приятно дезориентированная тем, насколько же близко теперь он оказался. Реальность словно приходит эпизодами, открывая вид на картину перед глазами, между которой приятное забытье и отдача ощущениям. Это утомление, и в то же время именно из-за него все органы чувств от более чувствительны.       — Сними футболку, — ласковый приказ, а не просьба. Но шёпот такой тихий, едва ли не одними губами. И вибрации в сильном голосе — я явно ощущала, как его самого щемит изнутри.       Моя грудь ходуном, но я всё равно позволяю себе сейчас дышать только через нос. Это не пресечение уязвимости перед ним, совсем не оно. Мне иррационально нравилось быть слабой рядом с ним, нравилось ощущать его владение. Это попытка удержать концентрацию, запомнить как можно больше деталей о нём, будь то лицо вблизи или язык тела на уровне движений пальцев или того, от чего именно его дыхание почти невидимо спотыкается. С ощущением какой-то чересчур подробной реальности. И, наконец, заглянуть глубже — туда, куда он сам пока не готов меня пустить.       Мои руки тянутся к подолу футболки, и Дмитрий отстраняется, чтобы проследить за моим движением. Безотрывно, терпеливо, так естественно, что само понятие стыда внезапно перестаёт иметь смысл. Уделяя внимание всему равномерно: оголившемуся животу с не выбритой полоской светлых волос от пупка и ниже, теряющихся в резинке свободных серых штанов; линиям нагой бледной груди — с на глазах сжавшимися от холода сосками и вставшими мурашками, особенно объёмно выделенными игрой света; и, под конец, теням в ямках на ключице, переходящей в шею. Такого пожирающего взгляда, неторопливого и смакующего, и от того кажущегося до слабости в коленях уверенным, я никогда не ощущала на себе.       В грудь неожиданно укалывает мысль — «Скольким ещё женщинам досталось такое его внимание?», мерзко расползаясь по телу вниз.       Но его следующие слова разом сжигают это чувство.       — Красивая, — выдыхает Дмитрий медленно, не скрывая своих мыслей, а вместе с ними и восхищённого блеска в голодных по теплу и близости глазах, и это вдруг больно стягивает что-то внутри. Шевелит то, о существовании чего в себе я и не знала.       Я знала о своей привлекательности, слышала нескончаемое количество комплиментов на учёбе, но они влияли на меня ровно никак. Я не понимала — почему то, что так радует других, меня совсем не трогает? Неужели я не умела в принципе испытать счастье от пребывания в обществе? Лишь факт объективной реальности, который я учитывала и которым пользовалась.       Но сейчас, сейчас я вдруг впервые прочувствовала это слово, наложила его на себя. Ощутила собственную привлекательность каждой клеткой. Жаром в животе, жаром в голове. Влияние Дмитрия на меня пугало. Но это не первый случай, когда я бросаюсь с головой в то, к чему другие с осторожностью.       Руки неспокойно зудят от желания прикрыться — меня давно никто не видел обнажённой. Но вместо этого я прижимаю ладони к простыни между нами, наклоняясь к нему чуть ближе, и желание прикрыться само собой медленно перерастает в желание расправить плечи, растекаясь жаром с плеч до поясницы. Поймать больше его взгляда, больше его внимания, больше его восхищения. Восхищение Дмитрия... Дорого.       Озёра его, потемневшие в этом освещении и от моего влияния, сейчас не режут колотым льдом, а огибают и ласкают тело как ночные тёплые волны. Но даже в них чувствуется такое напряжение, что мне сдавливает грудь от одного вида, как он удерживает это внутри.       Дмитрий отвечает на моё движение своим, кладя ладонь на мою холодную щёку, прижимая выбившуюся, слегка влажную от растаявших снежинок прядь к коже. Вторую он опускает к подолу своей водолазки, и я улавливаю, как он замедляется перед тем, как потянуть ту вверх, напрягаясь, переставая на время "дышать" телом, как если бы любое вытягивание спины выше так или иначе доставляло ему дискомфорт и он о нём знал заранее. Насколько серьёзны последствия того, что ты поймал меня там сегодня, Дмитрий?.. Растяжение, спазм мышц, травма дисков? Высоты хватало на то, чтобы я сломала ноги. Значит, вполне хватило бы на то, чтобы сломать и позвоночник при неправильной технике. Но ты сидишь передо мной, явно не желая обращать на это ни моё, ни чьё-либо ещё внимание, привыкший к травмам — будь то пуля большого калибра в плечо или слишком большая энергия, пришедшаяся на спину, всё на тебе так или иначе заживёт как на собаке. А иначе просто нельзя.       Зачастую слишком самонадеянно? Да. Чревато последствиями в критической ситуации? Безусловно. Но генералы не показывают слабостей. Это функции с долгом, которые выполняют одну единственную роль — правильное влияние на солдат. А особенно становится худо, когда ты осознаёшь, что травму получил из-за собственной глупости, слабости, прихоти, неправильного приоритета.       Только вот лучше тебя всё равно никого нет.       Прежде, чем он потянет тонкую, эластичную ткань по себе выше, моя ладонь ложится на его. Я мягко, но настойчиво отцепляю его пальцы, отстраняя их, и тихонько вздыхаю, с секунду просто держа его за руку. Ощущая её приятный вес на своей, температуру, твёрдость, но и такую податливость. А потом заменяю его пальцы своими, ловко забираясь под его одежду и касаясь кончиками полоски жёстких волос у низа живота, цепляя подол. Влажноватая от пота кожа, натянутая сверху на каменные мышцы... Он напряжён, а мне бы хотелось, чтобы он позволил себе расслабиться.       Я медленно помогаю ему раздеться до штанов, дожидаясь, пока он приподнимет руки (скорее вперёд, нежели наверх), направляю, осторожно освобождая. Мои глаза бегают по его торсу, но не так, как это делал он — волнение в моих движениях оголённое как электрический провод. Мне было неловко от того, как он наблюдает за мной, так близко, безотрывно глядя в лицо, и в то же время не хотелось, чтобы он прекращал. Я бы хотела, чтобы он чаще смотрел на меня так подолгу.       Дмитрий сипловато выдыхает, кладя горячие ладони мне на прохладные бока. Касание такое странным образом целомудренное и владеющее одновременно, и это оказывается по-настоящему пьянящей связкой.       — Иди, — тёплый шёпот, едва ощутимой низкочастотной вибрацией проникающий в кожу. Не предложение, утверждение, завершённое движением его рук, притягивающих меня к груди.       Соски, до этого пытавшиеся спрятаться от холода, теперь по-новому сжимаются уже от жара, прижавшись словно к раскалённой печи. Генерал оглушительно живой — его сердцебиение бьёт прямо в мою грудь напротив, дыхание задувается в уши, а в голове почти звенит от пульса. Своего или чужого? Рассудок темнеет, и я понимаю, что это очередной микроприступ воспалённого сознания. Гаснет, не задерживаясь, как плавная вспышка.       Мне хочется подвигаться, усилить приятное ощущение трения кожи, до сладкого жжения на чувствительных пиках. Я поднимаю голову, смешивая наше дыхание, общее в своей напряжённости, пылкое, и от этого всего до сжатых пальцев ног интимное, и мой нос оказывается у него на колючей щеке. Я ощущаю далёкий запах бальзама от раздражения или... пенки для бритья? Как легко их достать сейчас вообще, интересно?       Дмитрий сначала рывком вжимает в себя плотнее, откликаясь на меня низкоуровневым чувством, которое быстрее любой мысли, слишком напряжённый. А потом, после небольшой паузы, поправляет постель позади меня одной рукой, бескомпромиссно укладывая обратно. Его спина оказывается у стены, а руки хоть и осторожно, но уверенно тянут к себе, без неловкого промедления. Укутывает одеялом до подбородка, подтыкая под спиной сзади, на боку, и замыкает собой спереди. Почти не вижу его лица сейчас, в тени, в полумраке... И это очень хочется исправить, подвинуться, сменить положение. Сколько раз за эти секунды он нахмурил брови от резкого прострела в поясницу? И нахмурил ли, быть может быстро адаптировавшийся к новому состоянию тела, безусловно имея такой навык?       Я пытаюсь вдохнуть, и вдруг этот уголок в кровати становится не просто согревающим, а жарким. Душным и жарким, из замкнутого плотным одеялом пространства, с постоянно ощутимым испускаемым жаром его кожи к моей до тех пор, пока температура не достигнет равенства. Жарко, так жарко, но, чёрт возьми, так приятно после часов на морозной улице, в одной пижаме и босиком, промёрзнув до кости. Я шумно выдыхаю, закрывая глаза, ощущая как плавлюсь словно льдина в зажатом кулаке. И снова это приятное покалывающее ощущение от согревания, только теперь во всём теле, в самих костях.       Я тянусь к Дмитрию, прижимаясь губами к его сухим губам. Немного мимо, попадая верхней ему на нижнюю, приятно укалываясь губой о его щетину, и втягиваю прям так. Не поцелуй — печать. Долгая, тёплая, плотная, с влажным звуком во время разрыва. Я тянусь ещё, но встречаюсь с его приоткрытым ртом, явно желающим мне что-то сказать.       — Лэйн... — возражает Дмитрий, сжимая мои корни волос на затылке. Крепко, нежно, до мурашек вдоль позвоночника, отлипшего от тяжёлого одеяла, когда я неосознанно прогнулась ближе к нему.       Я слегка хмурюсь, не понимая. Его эрекция однозначно упирается мне в бедро, его дыхание сбито, пальцы властно сжимают кожу, оставляя следы и, думаю, получая глубинное удовольствие от факта, что их всем будет видно. Но противится.       Я приближаюсь снова, пренебрежительно пытаясь побороть его странный отказ. Губы снова мажут, потому что он шевелится, не помогая, касаются его подбородка приоткрытым ртом, влажно целуя, налегая телом, массируя тонкими, вечно ледяными, но сейчас впервые за долгое время согревшимися пальцами его мышцы. Я трусь о него, постепенно приподнимая бедро по нему выше, но он снова останавливает, уже уверенней, заставляя глянуть почти со злостью.       Сила его рук на миг отрезвляет. Наверняка удерживать меня вот так, почти неподвижно, даже не меняя позы, для него не было каким-то необычным явлением. А вот я чувствую, как дрожь проходится глубоко в теле от удовольствия этой мысли, что я свободна в движениях лишь потому, что мне позволяют, хотя так явно желают.       — Лэйн, позволь мне побыть этим вечером хорошим парнем до конца, — говорит он хрипло, и его взгляд искажается страданием, таким усталым, печальным блеском, что исчезает всякое желание спорить, копаться в морали и пресловутых правильном или не правильном. Имеет ли это значение, если его просьба пропитана таким искренним желанием, растущим в корни к чему-то, что тревожить сейчас будет пошло и неуместно? Если это и иллюзия несуществующего высокого, чего-то такого человечного, это всегда будет имеет значение потому, что он нуждается в этом. И это то немногое, что я могу ему дать, — Подержать девушку в замке рук, в тёплом непроницаемом углу, и дать на одну ночь забыть, что за окном ад. Дать на одну ночь поверить, что я действительно способен огородить её от всех ужасов, — стальной голос генерала трескается, и мне хочется захватить его взгляд, не разрешая разорвать контакта, вбить в голову слова, что он уже выполняет в моей жизни роль чуда, что уже защищает так, как не мог и не сможет ни один другой человек или бессмертный в отряде. Но голос предательски обрывается, даже не покинув горла, — Быть безопасным местом, где она восстанавливается перед следующим днём, духом и телом, не мучаясь теориями о паршивом завтра, глядя в потолок в одиночестве. Всегда в одиночестве, одна против мира, — наблюдение, такое тихое, словно он не имеет права его произносить, сказано без привычной усмешки с открытым взглядом. Оно как к сердцу раскалённый уголёк прижать, но неожиданно... приятно. Потому что сердце заледенелое, —  Быть в её кровати именно поэтому, а не потому, что всё сделанное было ценой получения доступа к её телу.       Пауза, во время которой моё натянуто глубокое дыхание рвёт душный воздух между нами. Раньше я была уверена, что у военных, остающихся на должности или оставшихся вживых после пережитого, так или иначе загрубевеют (а что-то и вовсе атрофируется) человеческие чувств, потому что иное бы просто не позволило исполнять свой долг и дальше. Но, смотря на Дмитрия, я осознаю, что он имел уникальное сочетание несочетаемого. Чуток и нежен к близким, всегда внутри при формальном общении и в открытую наедине, даже если его задеревеневшие руки уже позабыли, каково это — ласкать. Зато он отчётливо помнил, как хорошо умел это делать раньше, до конца света. До того, как прирос к маске и дисциплине, тяжёлому оружию и тупой натирающей боли в бою, грязном и слишком реальном, чтобы кто-либо захотел на это пойти осознанно. Его чувственность прячется глубоко внутри него, грубо засунутая подальше и утрамбованная в один до ужаса сжатый, надрывный нерв, не загрубевшей — живой. Он держит это в себе годами и не срывается. Холодный, бессердечный генерал, заливающий невозможность никому рассказать о своей душе стаканом виски. Он выполняет свою работу достойно, истязаясь изнутри, и умудряется не потерять себя. Что есть сила, если не это?       В груди поселяется комок глухой боли, толкаясь во все стороны, распирая изнутри, словно вот-вот раскроет рёбра. Это вина. Не за настырную близость — это слишком просто. Вина быть той, на ком эта броня треснула. Не звучно, не резко, а оглушительно медленно, неумолимо, беспощадно. Вина быть той, кто не заслуживает этой любви, потому что с рождения обречена быть одиночкой. Пустышкой, которую лишь у него удалось заполнить на дне, играя в перегонки со временем, которого нет. И ещё много другой её, вины.       — Хорошо, — шепчу я тихо, едва слышно, кладя ладонь ему на левую грудь, утонув кончиком пальца в его гладком, впалом шраме, и прикрываю глаза. Потерянные под веками, на этот раз не желающие быть увиденными. Я осознанно выбираю сейчас другое, как перерубив перестав мысленно анализировать и отдавшись нахлынувшей...       Нежности.       — Но только если ты дашь мне тоже возможность укрыть.       Я не жду ответа — тянусь к нему, быстрее, чем ожидала, встречаясь губами с его телом. Рот плотно прилегает к горлу, и чувствительные губы улавливают, как жгутики его шейных мышц совершают микрорывок выше, стягиваясь от секундного ступора хозяина. Такая кричащая телесная деталь оседает посреди груди странным, слишком ярким тревожным осадком от чего-то забытого, и руки отзываются, сжимая его плечо крепче.

Больно.

Мокро.

Так противно мокро.

Вцепиться в изувеченное горло, просунуть пальцы в дыры от чужих холодных когтей и ВЫДРАТЬ собственную же глотку, чтобы избавиться от этого!

ВЫДРАТЬ!

РВАТЬ!

РВАТЬ ОТ НЕВЫНОСИМОЙ НЕВОЗМОЖНОСТИ ЗАКРИЧАТЬ ПОРВАННЫМИ СВЯЗКАМИ!

      Больно втолкнутый воздух в лёгкие разом, как из вакуума вытянуть, и это неприятное наваждение проходит так же быстро, как наступило, уступая новому тревожному осознанию — таким пугающе живым, каким я ощущаю Дмитрия сейчас, я могу его больше никогда не почувствовать. Это коктейль из внезапного благоговения и животного страха, и я изламываю брови, изнывая как подбитая, присасываясь к его коже снова. Пересиливая себя, каждое движение остаётся медленным и лёгким, чтобы это ощущалось лаской. Руки обвивают его вокруг талии, тело толкается ближе, мягко вжимая его спиной, прикрытой колючим пледом, к стене. Замыкая.       — Зверёк... — опешивше, но всё равно уловимо ласково выдыхает Дмитрий, кладя ладонь на мою голову. Не запутываясь пальцами в волосы, не давя, а просто тяжело ложась, казалось покрывая весь затылок и ещё сверху, — Так будешь укрывать? Проглотив, — Дмитрий шутит ослабше, но так просто, что это неловко ощущается в заряженном воздухе комнаты чем-то даже более близким, нежели наш общий тремор, вторящий друг другу от соприкасающихся тел.       Я отрицательно веду головой, совершенно по-детски, и втискиваю её между его плечом и головой, как в пазы задвигаясь. Очень близко. Обвиваю собой, как питон, едва подумав о кислороде, так гибко, что не уверена, могло ли моё тело так раньше. Паучиха, змея или другое плотоядное — аналогии сами собой растворяются в ощущении таком глубинном, что выключает необходимость мыслить как в принципе.       — У тебя снова был этот взгляд, — ровный голос Дмитрия сквозит волнением, пока он, независимо, сцепляет руки за моей спиной, крепко прижимая к себе. Он хотел бы, чтобы я рассказала.       — Прошло. С тобой всегда быстро проходит, — мой голос, который должен был прозвучать глухо, слышится так отчётливо и чисто, пока я нахожусь к нему так близко, как никогда. Я вдыхаю воздух через рот, пока лицо с прикрытыми веками само собой сползает ему до ключицы, — Твой вклад сложно недооценить, тем не менее у тебя получается.       Дмитрий импульсивно сжимает меня сильней, а после всем телом оседает, глубоко выдыхая в моё плечо. Даже под этим одеялом потоки его воздуха ощущались горячими.       — Лэйн...       Я прислушиваюсь, пока моя рука ласково ведёт по его боку, очень медленно, не перебивая, но он не добавляет больше ничего. Пальцы забредают на его поясницу, немного, в стороне, и просто ложатся, словно вылечить могут, пока я прижимаю губы к его груди, просто считывая утробное биение его сердца.       Бам...       Бам...       Бам...       Мерный звук... Плотный, упругий, отдалённый, доходящий скорее физическим толчком. Не похожий ни на что. Сильный, отдающий в глубины тебя, словно диктуя внутренний ритм. И дыхание подстраивается. Природно умиротворяющий стук, работающий как колыбель для живых, сжавшихся в один коллективный шерстяной комок, чтобы согреться. Я не вижу сна, но также не вижу реальности, провалившись в какое-то пограничное, или параллельное, состояние неги. На границе осознанности.       Это приятней оргазма. И это длится дольше, чем блаженные минуты погружения в сон после выжавшего до капли дня.       Если чьи-то страдания могут длиться так невообразимо долго, с вечность, то, может, эта ночь тоже так сумеет?