Мой дорогой Тодд,

«Мой дорогой Тодд, На этом клочке бумаги я решаюсь выплеснуть всё то, что не решаюсь сказать тебе в лицо: например, какой ты красивый, когда вдохновенно пишешь сонеты — а в последнее время ты часто этим занят, поэтому мои глаза могут день ото дня наслаждаться самым великолепным видом. Твои искусанные губы, растрёпанные светлые волосы, волшебные голубые глаза — всё это будоражит меня до дрожи в коленях. Ни одна девушка не вызывала во мне такого трепетного восторга и жгучего желания!.. О, Тодд, если бы ты только мог знать, насколько сильно я люблю тебя; иногда мне кажется, что моё сердце вот-вот выпрыгнет из груди прямо в твои ладони. Если такое случится, то держи его крепко, не вздумай отпускать! Тодд, твоё имя всегда у меня на устах: когда я просыпаюсь, когда учусь и когда засыпаю. Ты как наваждение — всюду со мной. Тодд, я знаю, я уверен (жирно подчёркнуто), что написанное мною не оставит тебя равнодушным. Я собираюсь отдать тебе это письмо после спектакля. Чертовски взволнован! Твой безнадёжно влюблённый, Нил.» Письмо ему вручила мать Нила — невысокая, худая женщина, с сединой на висках и залегшими тенями под глазами. Она робко окликнула его после похорон и, когда он подошёл к ней, быстро сунула ему в руки конверт. Тодд не успел опомниться, как её уже след простыл. Он спустился вниз, к пирсу, на котором совсем недавно танцевал и выкрикивал заученные реплики Нил; Тодд до сих пор помнит его яркую улыбку, когда он — с присущей ему неуклюжестью, — тоже принялся отплясывать, заливисто смеясь и путаясь в ногах. Тогда он держал в руке реплики, сейчас же — письмо Нила. Вид с пирса открывался ошеломляющий: снег, непрекращающийся всю ночь, густо накрыл голые деревья по ту сторону реки на манер одеяла. Завален снегом был и сам пирс. На улице стоял суровый, колючий мороз, и щеки Тодда всего за пару минут приобрели румяный оттенок. Он не знал, сколько простоял так — с распахнутым пальто, сбитым набекрень шарфом и письмом в продрогших руках. Тодд жадно вглядывался в родные завитушки, смаковал каждое нежное слово, искусанными губами повторял «Люблю тебя»; читая письмо, ему чудился звонкий голос Нила, как будто наяву зовущий его по имени. Сердце, обременённое безудержной скорбью, готово было пробить грудную клетку — настолько сильно оно билось. Тодд тосковал по тому, чего никогда не получал и уже абсолютно точно не получит. Он тосковал по Нилу. «Как красиво», —подумалось ему, когда он наконец оторвал помутнившиеся от слез глаза от письма и оглядел белоснежные просторы.