Самодержавная этика и уроки графской истерии

Разгоряченное, покрасневшее от двух часов веселья на балу лицо окатили шампанским из бокала. Глаза неприятно заслезились, но парадный мундир, уже слегка прилипавший от пота к телу, все же получил пару капель. Комната в мгновение наполнилась ненавязчивым запахом спирта. – Радикально, Александр Христофорович, – абсолютно спокойно процедил Император, касаясь белоснежной перчаткой стекающих по разгоряченному лицу капель вина. Но упомянутый Александр Христофорович смотрел на Николая с таким явным раздражением, что любая субординация – включая скребущее горло упоминание Саши по имени-отчеству – заставляла его все сильнее сжимать в руках уже опустошенный бокал вина. Время уже близилось к одиннадцати вечера. Нынешний пышный бал был приурочен к Николину дню, который открывал сезон празднеств. Николай понял, что что-то не так ровно в тот момент, когда ступил в окружении слуг в основной зал для танцев: граф посмотрел на него совсем мельком, а затем снова увел взгляд куда-то в толпу. Николай всегда смотрел на него, как только они оказывались в одном помещении. И ровно так же делал Александр. Сейчас в его взгляде промелькнула не просто обида, а ужасная боль, которая отразилась в глазах Бенкендорфа всего на минуту, но поставила тяжелый штамп на душе у Николая, мучая его ровно те два часа, которые он пытался отвлечься, чтобы забыть этот взгляд. Сейчас они стояли в какой-то подсобке с ящиками для еды, которая была заготовлена для праздника. Помимо запаха алкоголя, еще чувствовался запах цитрусов, чего-то приторно сладкого и мясного. – Почему?! – вырвалось так резко в немой тишине, что у Николая заложило уши. – Почему, Ваше Величество, почему? Кулак Бенкендорфа в белоснежной перчатке ударился о ближайшую стену. Николай стоял все в таком же чинном молчании. Его уже не смущали ни стекающие капли алкоголя, ни страх того, что их услышат. – Почему я узнаю о том, что ты уезжаешь куда-то. Какая это семейная поездка за год? Пятая? А может, десятая? – Вы предлагаете мне только оставаться в Зимнем дворце? Эти поездки носят вполне себе государственный и политический характер, пускай иногда и со светским подтекстом. Николай принципиально проигнорировал то, как граф окончательно стер все границы, что обычно он позволял себе делать только когда они были наедине, перейдя на "ты". Но судя по тому, как напряженно-стеклянные глаза Бенкендорфа посмотрели на Николая с той же злостью, его совершенно не устроил этот холодный ответ. – Да будь моя воля! Я приковал бы тебя к кровати и не отпускал! – Бросаетесь с горяча такими словами? Александр Христофорович, Вы не пьяны? Теперь уже у Николая дрогнул голос. И Бенкендорф явно это увидел. В его взгляде всего на мгновение проскользнуло сомнение, от чего стало еще страшнее. Самое пугающее было то, что оба понимали, что осознают проблему друг друга. Николаю не хватало Александра, а Александру – Николая. Мгновенный взгляд на работе – уже награда. Короткое касание рукой – залог успешного дня. Но чем больше укреплялось самодержавие Николая, тем больше Бенкендорф оставался на уровне государственного служащего, когда всего каких-то пять лет назад они могли позволить себе провести ночь вместе – и в страсти, и в душевных разговорах. – Ты знаешь! Ты всё прекрасно знаешь! И знаешь, как мне плохо без тебя! Ты уделяешь время лакеям и камер-юнкерам больше, чем мне! У Императора дрогнули губы. Александр уже выглядел донельзя напряженным. В глазах смешались страх, боль и обида, которые просачивались через стеклянные от слез зрачки. – Сашенька, Вы хотите упадка империи? Хотите, чтобы мы потеряли контроль над ситуацией в Европе, чтобы вновь появились тайные общества? Чтобы в России пало самодержавие? Знаете, какие слухи ходили по дворцу в первые годы моего правления? Хотите, чтобы это повторилось? На лице Бенкендорфа ничего не изменилось только потому, что он прекрасно это осознавал. Он сжал дрожащие ладони в кулаки, невозмутимо вскинул брови и отошел от стены, к которой прижался затылком. – Если бы Вы уделяли мне чуть больше внимания, чем сами хотите, то давно бы не читали мне сейчас банальные лекции. В следующее мгновение, после секунды тишины, в замешательстве послышался судорожный стон. Где-то чуть ниже ключиц Бенкендорф оставил на разгоряченной коже поцелуй. Затем еще, еще, едва ли не вырывая пуговицы из его парадного мундира. – Вы же помните, что нас могут услышать? – спросил Бенкендорф настолько невозмутимо строго, что на лице Николая отразился почти страх, словно его отчитали, как мальчишку. Его губ вертикально коснулся указательный палец, намекая быть потише. – Попрошу Вас быть потише, Ваше Величество, а то вдруг Ваша супруга застанет нас, и в следующий раз придется засунуть Вам кляп в рот? Они оставались за плотно закрытой дверью еще пару минут. Но после этого первое, что делал Николай на любом следующем балу: подходил к Александру с улыбкой и что-то тихо-тихо шептал на ухо.