Paris, TX

      Подметать двор для прогулок — редкое везение. Клод дышит во всю, не фильтруя даже поднимающуюся от метлы пыль, потому что лишний час на воздухе — благословение, сколько бы он сам ни понимал, что его не заслужил.       Он думает. Он думал и раньше. Он провёл всю свою жизнь, думая. Он бы отдал что угодно, останься у него хоть что-то ещё, за то, чтобы думать меньше, но он не умеет не думать. И судья это понял. И определил ему жить, с тем чтобы у Клода теперь были все недоступные свободным часы, дабы думать непрестанно и наказывать себя этим дополнительно, не расходуя деньги налогоплательщиков.       Клод кивает головой, выгребая нанесённый ветром песок из стыка между бетонными плитами. Бромид панкурония, хлорид калия, мидазолам — сочетание почти приятное слуху того, кто в юности увлекался химией. Но судья оказался совершенно прав: смертельная инъекция была бы слишком лёгким путём в ад. Таким, как Клод, полагаются сначала годы ада земного, не остывающего в мозгу. Тридцать пять лет, ровно ещё одну жизнь, ему теперь думать вдвое больше прежнего.       Клод хотел бы помнить приговор приблизительно, но помнит его слово-в-слово: «Мы, присяжные, признаём подсудимого виновным в покушении на убийство офицера полиции, Фибеса Грина Касла, в даче заведомо ложных показаний, приведших к незаконному аресту Эсмеральды Инес Хильберто-Флорес, а также в покушении на сексуальное насилие над последней, как это указано в обвинительном заключении».       Прокурор Джейк Кармайкл, тот самый, что ранее осудил без надлежащих доказательств Эсмеральду, тайно наущал адвоката, по старой дружбе с Клодом, запросить для его подзащитного вместо тюремного заключения принудительное психиатрическое лечение. Клод отказался от этой идеи. Пусть у него и правда не в порядке с головой, он должен был искупить свои преступления их полным ежедневным осознанием.       Быть может, соблазн забываться медикаментозным раем и возобладал бы. Но то заседание, на котором он видел её в последний раз, отвернуло Клода от мыслей об альтернативе тюрьме окончательно. Эсмеральда была там. В бесформенной оранжевой тюремной робе, в нелепых на настолько невинном существе наручниках. Пока она говорила — говорила долго, говорила, как всё было на самом деле — её голос дрожал от гнева, еле обгоняя слёзы. Но когда она встретилась глазами с едва не отнявшим у неё всё, что делает жизнь нечёрной, обвиняемым, он, к своему огромному потрясению, не прочёл на её лице ненависти. В её взгляде было лишь искреннее недоумение. Недоумение, как возможно стать таким, как он. И Клод понял, что ему самому это надо понять. И заслушал обвинительный приговор с едва различимым вздохом облегчения.       Громкое дело о священнике с ранее безупречной репутацией, домогавшемся мексиканской мигрантки, едва не убившем в припадке ревности её возлюбленного и повесившем это преступление на саму отказавшую ему молодую женщину, сотрясло провинциальный Пэрис. И, конечно, сразу же попало в прессу. Несчастной девушке грозил немалый срок, но следователи заметили подлог вовремя. «Вы слыхали, он даже приходил к ней в тюрьму в качестве духовника (будто все мексиканцы — католики) и приставал к ней прямо там. Ну не извращенец?»       Прошло немало времени, прежде чем Клод позволил себе ступить на порог тюремной часовни. Ещё больше, прежде чем он осмелился заговорить с тюремным капелланом. Вина оглушала. Грехи бывшего священника были слишком тяжелы, чтобы он мог поднять глаза.       В новостях, которые Клод видел уже во время ужина в тюремной столовой, показывали, что, когда с Эсмеральды официально сняли обвинение, зал суда взорвался аплодисментами. Он вздохнул привычно судорожно, но не горько: всё-таки не успел сгубить. Питер говорит, что несколько человек из его бывшей паствы до сих пор выходят митинговать к городской администрации, добиваясь смягчения приговора для своего священника. Но если бы Клод мог, он лично попросил бы их этого не делать.       Питер вообще говорит много. Так было всегда: и когда он обсуждал с принявшем в нём участие священником очередную книгу; и когда пустился в дикий пространный рассказ о том, как местная банда вынудила его под дулом пистолета жениться на нелегальной красавице, дабы та получила грин-карту, но «познать» красавицу так и не довелось, сколько бы Питер не намекал, что неконсумированный брак миграционная служба вполне может счесть фиктивным. И даже теперь, за короткие тюремные свидания, этот ищущий признания драматург умудряется рассказать Клоду столько новостей, что заключённый почти не замечает отсутствия в своей жизни социальных сетей. Эсмеральда оправдана. Эсмеральда счастлива. Именем Эсмеральды назвали фонд поддержки жертв сексуального насилия. Эсмеральда получила вид на жительство. Теперь она может счастливо развестись с Питером, «промучившись» целых четыре года. Цитируя подлинник, драматург обычно вздыхает.       И какой бы острой виной не резали новости Питера едва поджившие швы на сердце совершившего все грехи священника, Клод каждый раз рад ему. Когда этот прибившийся к нему подростком чудак уходит, заключённый качает головой: наверное, стоило тогда, на воле, стать Питеру другом.       Но больше (и когда я говорю «больше», я сравниваю паука с кафедральным собором) Клод всегда ждёт, чтобы его проведал брат. Джонни добирается в возведённую, как водится, на отшибе цивилизации федеральную тюрьму не каждую неделю и даже не каждых две. Но это случается. В последнее время малый даже не прячет за тёмными очками средь бела дня фингал или красные от травы глаза. А ещё всезнающая сорока Питер слил Клоду, что, даже продолжая захаживать в не самый безопасный район к родственникам Эсмеральды, диплом Джонни таки получил… Да, Клод тогда точно плакал. Но когда подумал о своих слезах за мытьём полов, понял, что они были не из-за диплома, а из-за того, что Джонни просто не перестал быть.       Час, отведённый на уборку двора, вздувается пузырями, как последняя ещё не засосанная воронкой вода. Клод позволяет себе закрыть глаза, чтобы ровно секунду помечтать. Охранники следят, чтобы телесных контактов во время свиданий не было. Но бывало такое, что он успевал сжать руку младшего брата. А однажды Джонни бессознательно сам накрыл ладонью пальцы старшего. И в этот полный тюремной пыли миг Клод мечтает, чтобы это случилось снова.       В это время дня солнце меняет своё положение, и человека всегда непременно тянет на это посмотреть, пусть он и знает, что для глаз это вредно. Клод щурится. Но его тонкие губы слегка улыбаются. Не сгубил, оправдана, счастлива. Диплом, рука Джонни. Он благословлён, что ему думать и каяться ещё много октябрей. Потому что, презирая себя каждый день, он хотя бы знает, что там, далеко за стенами федеральной тюрьмы, все эти тридцать с небольшим оставшихся лет они будут просто жить жизнь.