Переполох в гильдии

В голове Лексуса бушевал ураган мыслей — острых, рвущих душу на части. Каждая словно нож, каждый укол — как удар молнии, пронзающий изнутри. «Если бы я был внимательнее… Если бы успел! Заслонить собой, если бы успел…— кулаки сжались до хруста, ногти впились в ладони, но боль была ничтожна по сравнению с тем, что терзало сердце. — Это моя вина. Я должен был защитить. Должен был стать её щитом, её стеной — и не стал. Пропустил удар. Подвёл». Он впился взглядом в бледное лицо Люси. Дрожащие ресницы, едва заметное дыхание, тонкая нить жизни, которую он боялся оборвать неосторожным движением. Тревога сдавила грудь железной хваткой — дышать стало почти невозможно. «Оставить чувства? Отстраниться? Сделать вид, что она — просто соратник, не больше? — мысль скользнула холодно, расчётливо, как лезвие клинка. — Так было бы проще. Так я не боялся бы потерять её. Так не было бы этой слабости, этого парализующего страха, когда она в опасности… Но разве это жизнь? Разве это я?» И тут — вспышка боли, острая, почти физическая. Перед глазами возник образ: Люси улыбается кому‑то другому, доверяет не ему, ищет опору не в его руках. «Нет! — внутри всё взвыло, восстало, отвергло эту картину. — Это хуже магии. Хуже ран. Хуже смерти. Я не смогу. Не выдержу. Не переживу». Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть невидимую пелену, но мысли не отпускали — они терзали, разрывали на части. Внутри бушевала битва: разум кричал — отстранись, будь сильнее, не поддавайся слабости; сердце вопило — не отпускай, она нужна тебе, без неё ты — не ты. Горький ком встал в горле, но Лексус не позволил ему вырваться наружу. Он сглотнул, чувствуя, как внутри всё горит, как каждая клеточка кричит от невыносимой смеси вины, страха и любви — такой сильной, что она почти уничтожала его. «Я не имею права на эти чувства. Не тогда, когда они делают меня уязвимым. Не тогда, когда из‑за них я могу потерять её… Но без них — уже не я. Без неё — не я. Без её улыбки, без её взгляда, без её дыхания у моей груди — я просто тень. Пустота». Он снова посмотрел на Люси. Целитель накладывал светящиеся руны на её виски, флаконы с настоями мерцали в полумраке, а время тянулось, как вечность. Каждая секунда — пытка. Каждая секунда — шанс, что он потеряет её навсегда. «Только живи. Только очнись, — мысленно молил он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — А дальше… дальше я разберусь. Даже если придётся сломать себя, вывернуть наизнанку, разорвать душу на куски — я найду способ быть тем, кто тебя защитит. Не тенью. Не холодной силой. Не равнодушным воином. А тем, кто нужен тебе. Тем, кто не подведёт. Тем, кто будет достоин твоей жизни, твоего дыхания, твоей улыбки». В этой тишине, наполненной запахом трав и мерцанием магии, Лексус понял нечто важное — отказаться от чувств означало отказаться от неё. А без неё — ему и защищать нечего. Без неё его сила — пустой звук. Его магия — бессмысленный блеск. Его жизнь — лишь тень того, что могло бы быть. И в этот миг он осознал: лучше сгореть в пламени этой любви, чем жить в ледяной пустоте без неё. В тишине, нарушаемой лишь мерным позвякиванием флаконов и приглушённым шёпотом целителя, Фрид и Мира подошли к стеклянной двери процедурной. За прозрачным полотном, словно в застывшем кадре, виднелась бледная фигура Люси. Целитель, склонившись над ней, накладывал на её виски светящиеся руны — они пульсировали мягким голубым светом, будто пытаясь разогнать тьму, окутавшую девушку. Фрид прислонился к косяку, глубоко вдохнул, словно собираясь с силами, и наконец произнёс: — Она будет в порядке. Целитель говорит, что худшее позади. — Он сделал паузу, внимательно глядя на Лексуса, который стоял, не отрывая взгляда от Люси. — Это не твоя вина, Лексус. Ты сделал всё, что мог. Абсолютно всё. Лексус не ответил. Его плечи были напряжены, а пальцы, скрытые от взгляда друзей, медленно сжимались в кулаки. Мира шагнула ближе, прижав ладони к прохладному стеклу. В её глазах, мягко светившихся сочувствием, отразилась тревога. Она всматривалась в лицо Люси, будто пытаясь прочесть её мысли, уловить малейший признак пробуждения. — Мы победили, — тихо, почти шёпотом произнесла она. — Роуг и Стинг… они тоже справились. Всё закончилось. При звуке имени Роуга Лексус резко втянул воздух. Его мышцы напряглись, на скулах заиграли желваки. Он так и не оторвал взгляда от Люси, но в его глазах промелькнула тень — смесь раздражения и необъяснимой ревности, острая, как лезвие. — Стинг и Роуг, — повторил он тихо. Голос звучал ровно, но в нём сквозила неприкрытая неприязнь. — Понятно. Фрид переглянулся с Мирой. В её взгляде он прочитал то же беспокойство, что терзало его самого. Он шагнул ближе к стеклу, стараясь поймать взгляд Лексуса через прозрачную преграду. — Послушай, — начал он, и в его голосе зазвучала непривычная для него настойчивость. — Сейчас важно только одно: она жива. Всё остальное — потом. Давай сосредоточимся на этом. На том, что действительно имеет значение. Лексус медленно кивнул, но его глаза по‑прежнему были прикованы к Люси. Он словно не слышал слов друга — внутри бушевала буря, имя Роуга эхом отдавалось в сознании, добавляя новую грань к и без того сложному сплетению чувств. — Ты правда веришь, что она поправится? — наконец спросил он, не поворачиваясь к Фриду. Его голос дрогнул, выдавая ту боль, которую он так старательно скрывал. — Да, — твёрдо ответил Фрид. — Я верю. И ты должен верить. Она сильнее, чем кажется. Мира тихо подошла ближе, её ладонь легла на плечо Лексуса — лёгкий, почти невесомый жест поддержки. — Мы все здесь, с ней. И мы не отступим, пока она не откроет глаза. Лексус закрыл глаза на мгновение, словно пытаясь унять внутренний хаос. Когда он снова посмотрел на Люси, в его взгляде появилась новая решимость. — Я не оставлю её, — прошептал он. — Ни за что. За стеклом целитель продолжал своё дело, руны мерцали всё ярче, а три фигуры по ту сторону наблюдали, каждый со своей ношей в сердце, но объединённые одной мыслью: она должна выжить.